Читаем Танец с зеркалом полностью

Когда часы пробили двенадцать, вокруг механизма закружились тени. Я знал из манускриптов, что это были вроде как души убитых матерью людей. Стрелки медленно двигались противосолонь.

Мать тем временем перешла на визг. Я сел на пол и заплакал. Я не мог вспомнить мать из детства, всю ее заслонила эта женщина. Этот вампир. Визжащий, орущий, шипящий. Разговаривающий по-человечески только сдругим вампиром.

Мне было плохо, искренне плохо.

– Зачем? – тихо спросила мавка.

– Вернуть ей бессмертную душу, – ответил я.

– Зачем?

– Я люблю ее. Она моя мать. Она человек… Была когда-то.

– Ты мог просто оставить ее жить дальше.

– Как я могу оставить ей судьбу, которую не желаю себе? – яростно спросил я. – Ты понимаешь, что в любой момент ее могут убить. Люди, сиды, другие вампиры. И она просто исчезнет! Потому что нет души!

– Я так умру.

Это был довод.

– Но ты не была человеком.

– Яне помню. Но какая разница? Ты сейчас пытаешь ее, мучаешься сам, и утверждаешь, что любишь? Я знаю, что такое любовь. Я не знаю, что такое вера, что такое душа. Но любовь я знаю. Это прикосновение, это доверие. Вы не касаетесь друг друга, вы не доверяете. Вы орете и причиняете боль.

Она была права. И в то же время – нет.

– Любовь бывает разной. Никто не может причинить столько боли, сколько человек, которого ты любишь. Но это не значит, что от него нужно отречься.

– Мне это непонятно, – Атерина сморщила прелестное личико. – Поцелуемся?

Мгновенный переход от серьезной темы к несерьезной был вполне в духе мавок – в отличие от недавнего разговора. Я чуть расслабился.

– Не сейчас.

Встал, нарисовал солью круг вокруг гроба. Капнул кровью. Прошептал:

– Часть дома моего, ни взглядом, ни мыслью, ни намерением не проникнуть сюда никому. Ни желающему добра моего, ни желающему зла мне, ни равнодушному, ни благостному.

Это надо было сделать сразу, но все было как-то слишком нервно.

– Мне надо уехать ненадолго.

– Я дождусь.

«Форестер» завелся мгновенно, словно чувствуя мой настрой. До Митрича я домчался минут за семь.

– Не порадую, – сказал он. – Есть Мастер вампиров. В склепе под лаврой. Есть герцог сидовский, но он изгнанник, и на иерарха слегка не тянет. Говорят, в Выборге сейчас готовится к летнему солнцестою королева русалок, но могут и врать, источники не самые идеальные.

– Очень плохо, – сказал я. – А есть знакомые сильные маги? Любой расы.

– Личные знакомые? – старик удивился. – Я же хозяин строительного магазина, а не элитной лавки с приспособлениями для волшбы.

Домой я ехал в подавленном состоянии. Не доезжая метров двести до дома увидел рюмочную, остановился, зашел, хлопнул двести шустовского.

Потом долго стоял на берегу Фонтанки, глядя на воду. Было пусто и тоскливо. План состоял в том, чтобы не просто превратить мать в человека. О, это было самой сложной его частью, но не последней.

В тот момент, когда она окончательно превратится из вампира в человека, высвободится ее вампирская сила. Приличный такой кусок сырой энергии. Сопоставимый – если верить рукописям – с тем, который высвобождается во время смерти иерарха.

Первую лекцию я затеял для того, чтобы выманить мать. А вот вторую – для того, чтобы выманить какого-нибудь иерарха. Но мать пришла только на вторую, а с иерархом так вообще проблема…

Кто-нибудь из лучших магов мог бы попробовать что-то сделать. Но не было и магов. По всему выходило, что нужно искать кол и протыкать матери сердце. Выпускать ее посреди ритуала я бы точно не решился.

Постепенно спустились сумерки. Мне уже было стыдно перед Атериной, которую я оставил слушать стоны матери, а сам свалил. А если я не вернусь вовремя, чтобы воткнуть кол… То рванет так, что мало не покажется. И «Аениздат», и мавка, и Олег превратятся в пыль… А может быть и всему Петербургу пусту быть.

Я посмотрел на небо – не собирается ли кровавый дождь. Он не собирался. Значит, я все-таки воткну кол.

Подошел к ближайшему деревцу, долго смотрел на него, потом попробовал выдернуть.

– Не хулигань, – покачал пальцем дворник-гоблин.

– Не буду, – соврал я.

Отошел метров на двести, и выломал палку из невысокого штакетника. Затем достал из багажника машины старый походный тесак и направился к дому.

– Плачет, – сообщила мавка, когда я вошел в квартиру.

Часы прошли уже три четверти оборота. Оставались две капельницы – одна целая, с березовым соком, вторая, с елеем, наполовину пустая.

Я сел точить кол из штакетины. Получился в итоге крепкий, ухватистый, удобный. Часы шли назад. Мать навзрыд плакала в гробу.

Кончился елей. Пошел березовый сок. И вдруг со звоном разбилось стекло, а в окно влетел вихрем кто-то в черном.

Я только выставил вперед руку с колом – а нападавший сам накололся на него и рассыпался прахом. Тут же в окно впрыгнул следующий вампир, и следующий, и следующий.

Лишь почувствовав лопатками стену, я понял, что отступал назад.

– А ты неблагодарный сын, – сообщил Мастер, глядя на часы на стене. – Я слышал о таком приборе только одну очень старую легенду. Знаешь, что она там испытывает?

– Нет, – покачал я головой.