Она хотела выдать меня замуж по расчету за командира отчима, которому перевалило за шестьдесят, тогда как мне еще не исполнилось и пятнадцати. Я лежала в постели и считала десятилетия, которые разделяли меня и этого старика: двадцать пять лет – один десяток, тридцать пять – второй, сорок пять – третий, пятьдесят пять – четвертый, шестьдесят с чем-то – без малого пятый. Почти пятьдесят лет. С таким же успехом можно было выдать меня замуж за мумию египетского фараона!

Может ли кто-то представить, как энергичный ребенок, воспитанный среди экзотических свобод Индии, отнесся к такой расчетливой брачной сделке? Моя плоть и воображение трепетали при одной только мысли о супружестве.

Когда лейтенант Джеймс рассказал мне об этом коварном плане, единственным выходом стал побег с красивым тридцатиоднолетним лейтенантом. Как говорится, известный дьявол лучше неизвестного.

А что я знала в четырнадцать, кроме того, что меня продаст любой, включая собственную матушку?

Позднее, когда я поняла всю силу женственности, то осознала, зачем потребовалось прятать меня в спальне старика. Матери не нужна была цветущая роза в собственном саду.

Теперь, когда я уже отцвела и поникла, словно влажные листья табака, она может без опаски снова приблизиться ко мне, чувствуя свое превосходство.

Я растратила впустую все, что мне дала природа, включая тело, а может, и разум…

Глава двадцать седьмая

Нерассказанные истории

У себя в номере мы накрыли столик к вечернему чаепитию и стали совещаться, разглядывая заплесневелую, помятую и потрепанную пачку писчей бумаги.

Я рассматривала выцветшие чернила при свете лампы, хотя часы показывали всего четыре и дневной свет все еще лился в окна. В Нью-Йорке каждый день вырастают все новые, до смешного высокие дома, и вскоре улицы будут окутаны полумраком в любое время суток. Так я предсказывала Ирен.

– Не забывай, Нелл, что Нью-Йорк построен на острове Манхэттен, так что остается расти только вверх, поскольку вширь особо расти некуда.

– Но Лондону и Парижу удалось удержаться в рамках приличных четырех-пяти этажей, – заметила я.

– Возможно, Эйфелева башня изменит ситуацию, – предположила подруга, зная, что этот памятник архитектуры нравится мне меньше всего в мире.

– Новый храм нашей эры, – проворчала я. – Вавилонская башня, воздвигнутая как гимн промышленности.

– Лично мне нравится вид с высоты птичьего полета, но пока что мы заперты в номере и можем взирать лишь с уровня роста блохи. Ты что-нибудь можешь разобрать из написанного? – спросила Ирен, решив не обсуждать дальше современное послабление в стандартах.

– Почерк твердый, но написано слабой рукой, чего и стоит ожидать от инвалида. Да и время не пощадило чернила. Почерк совершенно не напоминает твой.

– С чего бы ему напоминать? Мы с ней ходили в разные школы.

– Ты вообще не ходила в школу. По крайней мере, Элиза Гилберт получила достойное по тем временам образование, правда, это не возымело никакого эффекта.

– Зато я окончила университет варьете! – заявила примадонна с притворным возмущением. – Чтоб ты знала, письму меня учила Потрясающая Аннабель, леди, умевшая писать одновременно обеими руками, ногами и ртом, к удивлению публики по всей Европе и восточной части Американских Штатов. Она была довольно суровым учителем и требовала, чтобы все буквы имели идеальную форму, и всегда говорила, мне должно быть стыдно писать руками хуже, чем она это делает ногами.

– У тебя четкий почерк, – признала я, – но экстравагантный. Боюсь, эти записи расшифровать окажется почти так же сложно, как журнал мадам Рестелл, но я вижу некоторые отсылки к Священному Писанию и к другим вещам. Можно постараться разобрать и остальное.

– Ты только представь. – Ирен поднялась взять чашку чая, который наверняка уже совсем остыл без нашего внимания. Мы убрали все чайные принадлежности со стола, на котором разложили документы, с таким трудом нам доставшиеся. – Эти бумаги и зашифрованные записи мадам Рестелл могут содержать нерассказанные истории множества несчастливых женских судеб тридцатилетней давности. Если только ты сможешь прочитать их.

– Вряд ли это Священное Писание, Ирен. Я ожидаю найти изрядную толику греха на этих страницах.

– Так про грех и в Священном Писании много говорится, как мне рассказывали. Но надеюсь, ты найдешь и что-то хорошее, Нелл. Никто не безнадежен.

– Да, – признала я.

Даже Пинк.