— Нет, Елена, так ему легче. Александр никогда не выражал своих чувств открыто. Он способен дать им волю лишь тогда, когда уверен, что за ним никто не наблюдает. — он немного помолчал. — Мой сын уже совсем взрослый — никому не стоит это забывать, даже мне. Раз он сам так хочет. Вмешиваться я не стану. Все-таки, вопреки тому, что он думает, я хорошо его понимаю. Не говоря уж о том, что сейчас я тоже хочу побыть один.

— Седлай Касабланку, Никос! — раздраженно бросил Александр, войдя в конюшню.

Молодой конюх преданно закивал.

— Да, сэр, мистер Киракис! Одну минуту! — И со всех ног кинулся выполнять поручение.

Оставшись один, Александр принялся, нервно поколачивая себя хлыстом по ноге, мерить шагами пол конюшни. Он никак не мог разобраться в своих чувствах. Не мог понять, что с ним творится. Как будто внутри у него была заложена бомба с часовым механизмом, готовая в любой миг взорваться. Он мысленно понукал себя, убеждая, что, стоит только дать волю слезам и — все будет в порядке. Но почему же тогда ему никак не удавалось заплакать? Почему вместо того, чтобы испытывать безграничную скорбь и чувство потери, он чувствовал лишь безотчетный гнев? Как будто мама, уйдя в мир иной, нарочно его бросила. Почему? — вновь и вновь спрашивал себя Александр.

— Никос! — взревел он, теряя остатки терпения. — Никос!

Конюх появился в конце прохода, ведя под уздцы изумительной красоты кобылу арабских кровей.

— Одну минуту, сэр! Сейчас я только седло на неё надену. И глазом не моргнете, как…

— Нет! — рявкнул Александр. — Я так поскачу!

Легко вспрыгнув на Касабланку, он подхватил поводья и, пришпоривая кобылу каблуками туфель, погнал её галопом так, словно за ним черти гнались.

Глава 8

Чудесным апрельским утром Мелину Киракис похоронили в саду виллы среди цветов и античных мраморных изваяний, столь любимых ею при жизни. Хотя Александр планировал сразу после похорон улететь в Нью-Йорк, отец уговорил его задержаться на несколько дней, уверяя, что после такого потрясения Александр ещё не готов к тому, чтобы сразу окунуться в работу. Киракис понимал, что его сын просто рвался как можно скорее покинуть остров, но был глубоко убежден, что делать этого ему не стоит.

И вот теперь, три дня спустя, Константин Киракис сидел за столом в своем кабинете и смотрел на портрет Мелины, который висел над камином. Мелина, его обожаемая Мелина — так она выглядела в день их свадьбы, в далеком 1926 году. Господи, до чего она была прекрасна в свои восемнадцать! Ни до, ни после Киракис так и не повстречал более красивой женщины. В привезенном из Парижа белоснежном подвенечном платье под горло, шитым изысканными кружевами, жемчугом и с длиннющим шлейфом — её отец настаивал на викторианском стиле — Мелина казалась настоящей богиней. Пышные белокурые волосы были уложены на затылке и увенчаны традиционной для греческой ортодоксальной церкви короной из белых цветов. В ушах Киракиса до сих пор звучали слова, которые Мелина нашептывала ему на ухо, пока они кружили с ней в танце во время приема.

— Коста, ты единственная моя любовь!

Единственная моя любовь!

Киракис мечтательно заулыбался. За пятьдесят с лишним лет, прожитых с Мелиной, она не изменила ему ни разу — он это знал наверняка. Мелина скорее умерла бы, чем позволила прикоснуться к себе другому мужчине.

Тогда Киракису казалось, что сильнее чем в день свадьбы любить свою жену просто невозможно, но уже очень скоро он понял, что всю жизнь заблуждался. Чем больше проходило времени, доставлявшего им не только радости, но и горе, тем более крепли их отношения с Мелиной. Да, случались меж ними и размолвки, порой даже серьезные, но всякий раз затем их любовь вспыхивала с новой силой. Зло потом всегда забывалось, а вот добро оставалось с ними навсегда, да и совместно пережитые тяготы и невзгоды, как оказывалось, только сближали их. Мелина, размышлял сейчас Киракис, заметно повзрослела. Претерпела превращение из вспыльчивой, избалованной, страстной, но сумасшедше верной девушки, всегда мечтавшей о сказочных принцах и рыцарях в сверкающих доспехах, в элегантную и знающую себе цену женщину, о внешности и царственной осанке которой ходили легенды.

«Да, matia mou, мы оба с тобой изменились, — думал он, глядя на портрет. — Кто, увидев меня сейчас, вспомнит про сопливого и драчливого мальчишку из Пирейских трущоб? Господи, ну как же мне теперь жить без тебя? Как мне жить дальше, любовь моя?»

В эту минуту в кабинет вошла Елена; в руках у неё был уставленный едой поднос.

— Я знаю, сэр, что утро у вас выдалось нелегкое, — промолвила она, ставя поднос на угол стола. — Вот и подумала: может, вы решите перекусить прямо здесь?

— Да, Елена, спасибо, — рассеянно ответил Киракис, слегка сбитый с толку столь внезапным возвращением к настоящей жизни. — Хотя, признаться, не так легко сосредоточиться на делах.

— Не удивительно, — пожала плечами Елена, наливая в чашку кофе. — Не обижайтесь, сэр, но, на мой взгляд, вам ещё рано возвращаться к делам. Вы ещё не восстановились.

Киракис опечаленно улыбнулся.