Бергенхем перевел взгляд на сцену. Танцевали те же женщины. Молодая выглядела еще более хрупкой. Ее рот был красен, как кровь. Бергенхему не хотелось смотреть на хозяина.

— Но вы пришли совершенно не по адресу, — сказал Конский Хвост. — Посмотрите вокруг. Впрочем, я смотрю, шоу вас уже привлекло.

Бергенхем отвел взгляд от женщин. Музыка затихла и тут же грохнула опять. «Ты самый лучший, — пела Тина Тёрнер, — лучший на свете».

— Это не гей-клуб, — сказал хозяин.

— У вас ведь бывали вечера для трансвеститов.

— Вы на них были?

— Дело не в этом.

Мужчина покачал головой и поднялся.

— Вы можете посидеть, пока не допьете, — сказал он и исчез за драпировкой.

Шоу продолжалось еще минут десять, потом женщины исчезли. Бергенхем понюхал ром и поставил обратно. Ему не хотелось оставлять тут машину на ночь. Он думал, что, может, хозяин поговорил бы подольше, если бы он выпил, но вышло не так. Может, оно и к лучшему.

Из-за кулис появилась та худенькая танцовщица и пошла в зал. Трое мужчин у ближайшего столика встали, как джентльмены, и предложили ей стул. Ее платье казалось черным в этом свете. Он достала из сумочки сигарету, и один из мужчин тут же поднес ей зажигалку. Он что-то сказал, и она засмеялась. Бергенхем наблюдал за ней. Она поднялась и пошла обратно к двери, мужчина следом. За несколькими столиками сидели женщины, но мужчин было намного больше. Бергенхем ждал.

27

Фредрик Хальдерс сидел в столовой с Сарой Хеландер и расспрашивал ее о фотографиях.

— Так это не танцевальные шаги?

Она посмотрела на него с сожалением, как ему показалось, и коротко рассмеялась.

— Я сказал что-то смешное?

— Я только пыталась объяснить тебе более доступно, — сказала Сара.

— Что ты видишь на этих снимках?

— Кровь.

— Это осложняет работу, не правда ли?

— Мне тебя жалко, Фредрик.

— Это не пистолет у меня в кармане, это я рад тебя видеть.

— Ты расист и сексист, — сказала Сара.

Хальдерс кивнул:

— Я все вместе. Но расскажи теперь, что ты видишь на снимках.

Зал тем временем заполнился проголодавшимися полицейскими. Скрипели столы, дребезжала посуда, голоса сливались. В зале вертелось жужжание о расследованиях, происшествиях разного рода, о возросшей ренте и расходах на жилье, джекпоте в шестьдесят миллионов, ценах на бензопилы, субботнем конкурсе поп-музыки, который никто не смотрит, но о котором все говорят, о конфискованном у контрабандистов спиртном, которое пропадает зря в стенах полиции, и прочих интересных вещах.

— Что тебя особенно интересует? — спросила Сара Хеландер.

— Это ты замечаешь самое интересное. Поэтому ты и оказалась в нашей сплоченной команде.

— Тут видно движение… Это поможет узнать, что произошло перед тем, как это произошло…

— Неужели из этих следов можно что-то узнать?

— Да, можно понять, было ли это насилием с самого начала.

— Ты так много видишь?

— В некотором роде, — ответила Сара.

В зале стал раздаваться скрип отодвигаемых стульев. «Почему они не поднимают стул, а двигают его по полу, — думал Хальдерс. — Звук так ужасен. Это первое, что я выучил, и это спасло меня, я стал образцовым членом общества».

— Когда я увидел фотографии, я сразу подумал, что сначала это была игра. Которая началась задолго до того, как она перешла все границы.

— Да.

— О чем они тогда говорили, вот вопрос. Что можно говорить в таких ситуациях.

— Да.

— Нет ли в следах явного нахальства?

— В каком смысле?

— Он не спешил закончить. Он ходил вокруг по крови в своих ботинках, танцевал или что он там делал и прекрасно знал, что оставляет много следов.

— Такие следы могут оставить сотни тысяч ботинок.

— Но он не мог быть в этом уверен?

— Я думаю, убийца это знал.

— Может, он все-таки спешил?

— Нет. И если это вообще был «он».

— Это был «он».

Сара Хеландер встала, пора было возвращаться к снимкам.

— Ты целый день сидишь и смотришь на этот ужас?

— Только пока не заболят глаза.

— И как ты это переносишь?

— С трудом. Но это ведь наша работа.

— Да, в нашу работу входят страдания.

— По тебе заметно.

— Полицейский всегда страдает.

Они шли по коридору.

— Только посмотри на эти кирпичные стены, — говорил Хальдерс. — Как будто мы сидим в тюрьме или в бункере. Это специально, настраивает нас на нужный лад.

— Во всяком случае, на тебя это действует, я смотрю.

— Я тебе одну вещь расскажу, — произнес Хальдерс.

Они стояли на площадке и ждали лифта. Хальдерс нажимал на кнопку, но ничего не происходило. Только вентиляция шумела в шахте, как полноправная хозяйка.

— Пойдем пешком? — предложила Сара.

— Нет, подождем.

Лампочка загорелась, и где-то наверху заскрипело и зашуршало.

— В воскресенье я оставил машину у киоска на Стургатан и заскочил на секунду купить газету.

— Свою машину?

— А чью же?

— Я имею в виду, не полицейскую?

— Разве мы разъезжали когда-нибудь на рабочих машинах в выходные?

— Прости.

— Мне продолжать?

— Да, очень интересно.

Сара постаралась выглядеть искренней.

— Я оставил ключ в машине, потому что знал, что пробуду в киоске не больше минуты. Я вышел через сорок пять секунд и увидел зад своего личного автомобиля, заворачивающего на Южную улицу. Готово, угнан.

— Я понимаю.

— Сорок пять секунд!

— Да.