В тот же день вечером Альгин (начальник уголовного розыска был в то время в отпуске) приказал Тамулису временно оставить свои дела и вместе с Мартыновым и майором Егоровым заняться раскрытием дерзких ночных краж, совершаемых через открытые окна. Тамулис дежурил с Мартыновым и Егоровым ночью на улицах, сидел в засадах, ездил на задержания.

Поиски ночных воришек продолжались около месяца. Само собой получилось, что уже через несколько дней Тамулис попал к Мартынову домой, а попав один раз и встретив сердечный прием жены Мартынова и их четырехлетнего сынишки, стал бывать у них снова и снова: его Ирина жила в это время в Каунасе, у мамы, ожидая появления на свет маленького продолжателя рода Тамулисов.

Ночные воришки были пойманы. Появились похитители велосипедов. И все-таки Тамулис не забывал свое первое дело. Месяца через два, узнав, что Зарцев брал краткосрочный отпуск и ездил в деревню, Тамулис тоже отпросился у Альгина на два дня, провел их где-то между Лукоянихой и Барбешками, и на третий день смущенный, измученный и с ног до головы перепачканный глиной притащил в кабинет Альгина похищенную на молокозаводе пилу. Зарцев был арестован. Оперативники признали Тамулиса равным.

Вскоре он получил самостоятельный участок работы и перебрался к Мартынову.

Тамулис сидел в кабинете майора Егорова и ждал, когда тот освободится.

Егоров быстро просматривал какие-то документы и раскладывал их по папкам. Когда, задумавшись, он подносил бумагу близко к глазам, его рука по привычке тянулась к серым, давно поседевшим вискам, а морщины на лбу углом сдвигались к переносице.

Егоров был старше всех в отделении и опытнее всех, и если Ратанов был начальником отделения уголовного розыска, то Егоров по праву мог считаться его заместителем или начальником штаба. Но таких должностей штатное расписание не предусматривало.

За окном было темно. На всем втором этаже, кроме них и Гуреева, дремавшего здесь же на диване, никого не было, и, пока они молчали, было совсем тихо. В коридоре из неплотно завинченного крана медленно капала вода.

Гуреев коротко, со свистом втянул воздух и сразу проснулся. Он взглянул на часы, достал расческу.

— Мартынов не вернулся?

Лицо у Гуреева было худое, треугольное, с тонким очень большим носом и маленькими пухлыми губками. В волнистой с аккуратным пробором смоляной копне волос — ни одного седого.

Причесавшись, он поддернул вверх обшлага рукавов, осторожно поправил стрелку на брюках.

— Пока они не вернутся, нам уходить нельзя.

Он на минуту замолчал, прикрыл глаза рукой.

— Представляете! Кое-кто считает, что мы здесь мед пьем! Позвать бы такого да показать: уж скоро час ночи, а уйти нельзя! Вот так-то!

— Может, устраивать дни открытых дверей? — не поднимая глаз от бумаг, спросил Егоров. — Ну, а если нас спросят, раскрыли ли мы кражу из универмага — зимнюю — сто штук часов и десяток костюмов? Что мы с тобой ответим? Скажем, что поздно задерживаемся по ночам?

— Зато все остальное раскрыто…

— Положим.

В комнате снова наступила тишина.

Егоров отложил в сторону бумагу.

— В научно-техническом отделении освобождается место…

Он сказал это просто, так, словно мимоходом прочитал на чужих дверях незнакомую фамилию и пошел дальше своей дорогой.

Тамулис знал, что рано или поздно его «большой» план жизни напомнит еще о себе, но теперь в нем ничего не дрогнуло.

— Об этом пусть отдел кадров беспокоится, — буркнул он.

Тамулис и сам не мог понять, почему ему не хочется теперь уходить из уголовного розыска, где и к экзаменам готовишься вот так — урывками, а тема для диссертации… Где она!

И не мог он вспомнить, с какого дня это началось. Может, еще с задержания Вихарева?

2

Он хорошо запомнил тот день, сухой и знойный. Они долго ехали вдоль реки, но за косогором ее не было видно. И только когда их машина выскочила на вершину холма, справа, почти рядом, сверкнула Ролдуга. Шел молевой сплав, и до самого поворота Ролдуга была забита бревнами, не двигавшимися у берегов и плавно скользившими на середине. Над берегом, открытая майскому ветру, шелестела молодая березовая роща. Машины свернули с дороги и, пробравшись между деревьями, ткнулись в прибрежный кустарник.

Дальше все было неожиданно, непривычно, совсем не так, как должно быть на серьезных больших операциях.

Из окна второй машины выбросили на поляну волейбольный мяч. Потом захлопали дверцы.

Мартынов, выскочивший первым, подхватил мяч и с силой бросил в замешкавшегося Тамулиса.

— Слушай, — остановил его Тамулис, — дай хоть пиджак снять.

Подошел Герман Барков, засмеялся:

— Но только пиджак, Алик! Нам известно, что бывают люди худые, очень худые, худые до изможденности…

— Зря иронизируешь, Барков, — вмешался Мартынов, — где, скажи, можно еще увидеть живого йога! Мне так даже интересно. Юный выпускник каунасской средней школы йогов…

— Дураки, — вынужден был ответить им Тамулис, — может, я купаться буду…

— Здесь не купаются, — сказал Мартынов.