Потом мы вымыли заодно и Витюшку, покормили их молоком с хлебом и уложили обоих на раскладушке в холодке спать.

Тоня пришла в обед, поглядела на спящего Ваську и не узнала его.

— Это чья же такая снегурочка? Чья сестричка? — спросила она.

— Да это, мама, наш Васька, наш собственный, — ответил Витюшка, который в то время уже проснулся.

— Чудеса! — пожала плечами Тоня.

И мы стали купать и нянчить Ваську каждый день. Мы с Вовкой приходили, когда были свободны, и Раечка со своими подружками. Купали Ваську в корыте, целый час грели на солнышке, кормили и укладывали спать. И за Витей смотрели, он тоже ещё малыш.

И Васька перестал быть похожим на снежок. Теперь он был розовый, загорелый, научился новые слова говорить.

И к осени Васька пошёл. Сперва сделал шаг, потом — второй, огляделся, верно, хотел за что-нибудь ухватиться, но ухватиться было не за что, и он сел на траву. А в другой раз прошёл уже побольше, и в третий раз ещё больше, а через неделю по всему двору гулял самостоятельно и, если падал, всегда смеялся.

Тоня, как увидела в первый раз, что Васька ходит, утёрла глаза и сказала, что это от радости. А мы не плакали, но тоже были очень рады, что наш Васька стал таким молодцом.

ШЛИ СОЛДАТЫ, ШЛИ СОЛДАТЫ — ПОБЕЖДАТЬ!

Однажды, в начале осени, к нам зашёл колхозный председатель и сказал маме:

— Предупреди, Люба, своих огородниц, что у нас трое суток будет стоять полк. Скажи подругам, чтобы всё было как надо!

— Будет как надо, — сказала мама. Повязалась полушалком и пошла объявлять новость по селу.

На другое утро, — а пришлось оно на воскресенье, — мы услышали на улице шум. Первая выскочила на крыльцо Доська и заорала:

— Ой, солдаты! Полная улица!

Тявкнул Дружок, и к нам в избу вошли трое. Двое — совсем молодые, а третий — пожилой, даже седой: мы сразу догадались, что это старшина.

Старшина сказал маме:

— Здравия желаем, хозяйка! Не обидишься, если к тебе на квартиру двух кавалеров поставим? У тебя невесты, у меня женихи: может, какую сосватаем.

Мама ещё слова пригласительного сказать не успела, а уж выскочила наша Доська и закричала:

— А я не буду невестой! Я не хочу жениться! Я ещё маленькая!

— Маленькая, да, видать, удаленькая, бедовая! — засмеялся старшина. — Не хочешь невестой, будь моим ребятам сестрицей. Согласна?

Доська кивнула головой, а мама сказала:

— Здравствуйте, дорогие гости, садитесь и отдыхайте. Сейчас мы вам баню затопим, щи в печку уже поставлены.

Старшина поблагодарил и пошёл устраивать на квартиру других солдат.

Тёте Гране тоже двоих поставили, и теперь у нас стало четверо гостей.

Наших звали Федя и Женя. Федя был черномазый, черноглазый, красивый и, наверно, самый высокий в полку, а Женя — маленький, худенький, светловолосый, сероглазый и тихий. У нас такие в восьмом классе учатся, только побойчей. А у Вовки поселились сибиряки — братья-близнецы по семнадцати с половиной лет, Георгий и Иннокентий. Товарищи звали их Гоша и Кеша. Оба русые, статные, кудрявые, но не так уж похожи, как бывают иногда близнецы.

Бани наши стоят у речки. Я сразу — за вёдра! Но солдаты с Вовкой почти ничего не давали мне делать. Было как в сказке про сороку-ворону: Гоша с Кешей воду таскают, Федя с Вовкой хворост рубят, Женя печку топит, а я только полок помыла да за веником на погребицу сходила.

Солдаты вынули из мешков своих чистое бельё, а то, что было на них, сложили в предбаннике: «Потом постираем». Но мама ждать не стала, всё бельё забрала и выстирала. А пока мылила, тёрла, слёзы у неё в корыто капали. Я ей воду горячую носила, но ничего не спрашивала, потому что знала, отчего она плачет… Оттого, что такие молодые, такие хорошие ребята — и через неделю в бой идут! Вот сердце и разрывается, и слёзы текут ручьями. Не выдержала я, удрала на огород и там разревелась. О папе вспомнила и о нём тоже поплакала. Там и нашёл меня Вовка.

— Зря ревёшь, — сказал он. — Эх, был бы я постарше!..

Я знала, что бы он тогда сделал: ушёл бы на фронт воевать! А сейчас и годы не позволяют, да и маму уж очень жалко ему одну оставить. Про моего друга Вовку я всё знала.

После бани солдаты были румяные, весёлые и словно ещё на год или на два помолодели. За обедом Доська сидела у Феди на руках и говорила:

— Вы смотрите, какой у меня братик! Самый лучший! Самый красивый на свете!

Я боялась, что она ему здорово надоест, но он терпел.

Весь день солдаты были свободны, и мы ходили с ними на речку, гуляли по селу и даже на качелях немножко покачались.

Вечером мама достала из сундука полотняные простыни и наволочки и голубое наполовину шёлковое одеяло, которое ей родители дали в приданое, когда она выходила за папу замуж, и постелила солдатам в спальне на постели. Пожелала им спать крепко и увидеть во сне свой родной дом.