Читаем Таёжка полностью

Местами почва была такой зыбкой, что приходилось рубить деревья и мостить гати. А тут ещё одолела мошка. От неё не спасали самые плотные накомарники из конского волоса. Мошка забивалась даже в сапоги, и ноги невыносимо зудели.

У Генки Зверева лицо от укусов распухло и стало походить на шаманскую маску. А глаза превратились в узенькие щёлочки. Теперь его никто не называл иначе, как Генка Калмык.

Севка Щеглов в кровь сбил ногу и охал на каждом шагу. Сим Санычу тоже приходилось не сладко, потому что, кроме рюкзака, он тащил на себе теодолит.

Один Курочка-Ряба, на вид такой хлюпик, держался молодцом. Его почему-то не трогала даже мошкара.

— Я тощий, какой во мне вкус! — смеялся он. — Мошка знает, кого выбрать, — и хлопал Генку Калмыка по спине.

Каждые полкилометра Сим Саныч устанавливал теодолит и выверял точность направления.

Потом кто-нибудь уходил вперёд и по сигналу Сим Саныча ставил вешки. Ребята по очереди заглядывали в окуляр теодолита, где всё было перевёрнуто «вверх ногами»: небо казалось огромным озером и в его синеву острыми пиками вонзались елки. А человек, который ставил вешки, выглядел так, будто делал стойку на голове.

На месте вешек вбивались потом специальные столбики с гладким затёсом на боку.

На этих затёсах Виктор Крюков должен был ставить свои загадочные иероглифы.

Крюков догнал группу за Малым Кураем. Вид у начальника таксаторов был неважный. Практиканты на днях уехали, и Крюкову приходилось трудно. Но цыганские глаза его смотрели по-прежнему весело и зорко.

— Ну что, орлы, притомились? — заорал он, прыгая с кочки на кочку. — Ништяк! Али сети не крепки, али мы не рыбаки?!

— И сети крепки, и мы рыбаки, — в тон ему откликнулся Сим Саныч. — Только ловить, Витя, некого — одни лягушки.

— А французы лягушек едят, — сообщил Курочка-Ряба. — Я тоже один раз пробовал.

— Ну и как?

— Ничего. Только потом на еду два дня смотреть не мог.

При слове «еда» Генка Зверев вздохнул так жалобно, что все засмеялись.

— Держите хвост пистолетом, ребята, — сказал Крюков. — Сегодня шабаш. Возвращаемся в зимовье. Два дня будем жить по пословице: «Спишь-спишь, а отдохнуть некогда». Кроме того, шеф-повар Таисия Забелина готовит для вас небывалый банкет. Так что всех прошу явиться во фраках. После банкета национальные песни и пляски племени Болотные Хмыри. Иллюминация, фейерверки и прочее… Да, совсем забыл: вас там ждёт один приятель…

Оказалось, что из Озёрска приехал Шурка Мамкин и, что называется, попал с корабля на бал. Встреча одноклассников была радостной и шумной. «Таёжники» поочерёдно тискали Шурку в объятиях. Шурка кряхтел и смущался.

«Банкет» тоже вышел на славу. Была необыкновенно вкусная уха (рыбы наловил Мишка Терёхин), была белоснежно-рассыпчатая картошка с тушёным мясом, был огромный пирог с черникой и, наконец, домашний квас в неограниченном количестве. Отсутствием аппетита никто не страдал, и Таёжка едва успевала подносить добавки. Посуды не хватало, поэтому ели по двое из одной миски.

Генка Зверев пристроился с Сим Санычем. Они сидели по-турецки над огромной посудиной. И Сим Саныч косноязычно приговаривал:

— Навались, Гена, навались! Жаль вот, ложка узка — берёт два куска, развести б пошире, чтоб брала четыре…

— Не спешите, Сим Саныч, — басом отзывался Генка. — Мы и так отстаём…

После «банкета» был объявлен получасовой перерыв: «чтобы отдышаться», как выразился Курочка-Ряба.

Затем Виктор Крюков влез на пень и произнёс речь:

— Товарищи! Как и было предусмотрено программой, мы начинаем самодеятельный концерт под названием «Кто во что горазд». Наш отпуск совпал с исторической датой — днём Ивана Купалы. Товарищи славяне! Проведём его на высшем уровне! Не ударим лицом в грязь перед нашими предками! Ура-а-а!

— Урра-аа! — закричало племя Болотных Хмырей.

В один миг на поляне перед зимовьем появились кучи хвороста и вспыхнули рыжие гривастые огни.

— Первым номером нашей программы — лесной танец в моём исполнении, — объявил Крюков. — Музыкальное сопровождение — лезгинка.

Зажав в зубах нож, он вылетел к кострам.

— Та-та-та, та-та-та-та, та-та-та, та-та-та-та! — загремел доморощенный «оркестр», прихлопывая в ладоши и постепенно ускоряя темп.

Крюков чёртом вертелся между кострами, бородища его развевалась, цыганские глаза горели свирепым огнём, а ноги выделывали что-то непостижимое.

— Василий Петрович! — кричал Крюков. — Выручай, друг! Давай хороводную. Концы отдаю!

— Идёт! Только поют все!

подхватил хоровод.

Мишка что-то шепнул Таёжке на ухо и незаметно исчез вместе с Шуркой Мамкиным. Так же незаметно они появились с ведром воды, и Мишка, широко размахнувшись, выплеснул ведро на хоровод.

— Купала! — заорал он, выливая остатки себе на голову.