Выступления дали Громовержцу повод проявить искусство прятать фигу в кармане. Чтобы читающая публика, которую не пустили на каток, презрительно улыбалась: дескать, ох уж эти развлечения богатых бездельников. А народ страдает.

Состязания по фигурной езде кончились. Военный оркестр сопроводил награждения тушем. Победителям вручили золотые медали и памятные жетоны. Проигравшие верили, что их победы впереди. Зрители остались довольны.

Пришёл черёд забегам на скорость. Рабочие тащили верёвку для ограждения дистанции деревянными подставками. Вынесли аспидную доску, на которой стали появляться имена спортсменов первого забега.

Азартные господа начали делать ставки.

<p>60</p>

– Держу пари, мистер Тухофф: это смертельный номер, – сказал англичанин, разглядывая странное сооружение, что находилось перед ним. Монморанси целиком разделяла опасения хозяина, забилась под мышку, мелко подрагивая.

– Ну что вы, мистер Джером, никакой опасности. Незабываемые впечатления. Хотя бы раз в жизни надо испытать. Потом будете рассказывать друзьям.

– Вы сами катались?

– Множество раз, – сказал Тухля, сопроводив ответ героическим жестом.

– Неужели? И до сих пор живы?

– Как видите, мистер Джером.

Бодрость мистера Тухофф не слишком убеждала. Джером не был трусом, много раз доказывал это делом, но сейчас решиться не мог. Отчаянный шаг. Для джентльмена, разумеется.

– Может быть, лучше ваша знаменитая русская тройка? – спросил он.

– Их нет в Петербурге, – отрезал Тухля.

– Неужели? Трудно поверить.

– В этом году зима долго не наступала, снега не было, а тройка запряжена в сани. Поэтому владельцы отправили тройки в Париж. В столице ни одной не осталось.

– Вы шутите, мистер Тухофф?

– Какие шутки, мистер Джером. Об этом газеты писали: в столице снег и мороз есть, а лошадиных троек нет. Так что – оленья тройка!

Тухля привёз англичанина на стрелку Васильевского острова, где гранитная набережная пологим и широким спуском упиралась в невский лёд. У кромки набережной стояли низкие сани, запряжённые тремя северными оленями с кустистыми рогами. Из всех удобств имелась шкура, брошенная на сплетённые верёвки, и узкая дощечка, на которой сидел человек в меховой одёжке с капюшоном, наглухо укутавшим голову. Из капюшона виднелось лицо, изъеденное глубокими морщинами. Погонщик держал на коленях длинный хлыст, достававший до оленьих затылков. Он дружелюбно кивал, приговаривая: «Катася, каспада, катася, пазаласта!»

– Что он говорит? – спросил Джером, ища достойный повод отказаться.

– Приглашает на приятную прогулку.

– Как мило. Какому народу принадлежит грум?

– Это самоед [52], – ответил Тухля, не переводя дословно.

– Samoed, – повторил писатель, будто пробуя слово на прочность. – Никогда не слышал. Вы точно катались, мистер Тухофф?

Тухля ответил таким выразительным взглядом, что сомнений не могло остаться: джентльмен не будет врать. Правда была только в том, что Тухля давно мечтал покататься на оленях. Жена, отсутствие денег и робость мешали совершить подвиг. Он решил, что если не теперь, то уже никогда. Другого шанса не будет.

– Quid est veritas [53], мистер Джером.

Аргумент крыть было нечем. Поискав место для пассажира, англичанин понял, что надо садиться на шкуру, под которой ничего, кроме верёвок. От оленей пахло так, что пришлось собрать силу воли, чтобы не зажать нос. Джером присел как мог дальше. Сани ответили хрустом игрушечного стульчика. Оказалось, что ноги девать некуда: ботинки надо ставить на деревянные полозья. Поза напоминала напуганного мальчика, который залез на крышу, слезть не может и сидит, поджав колени. Приняв невозмутимый вид, Тухля уселся рядышком, чтобы было не так страшно. Погонщик жестами указал перебраться на другую сторону. Тухля обошёл сани, сел и подумал, что погорячился.

– Отлично, мистер Джером. Прогулка будет приятной.

– Вы полагаете, мистер Тухофф?

– Да, я полагаю.

Самоед устроился на дощечке, издал гортанные звуки и шлёпнул хлыстом оленей.

– Мистер Джером, держи… – …успел сказать Тухля. Дальнейшее он помнил смутно.

Зато Монморанси не забыть самый страшный день собачьей жизни. Вопли погонщика. Хруст льда. Ледяной ветер, бьющий в нос и уши. Храп оленей. Что-то каменное и большое, пролетевшее мимо. Это была Петропавловская крепость. Жуткий толчок, когда вместе с хозяином её подбросило и Монморанси решила, что пришёл конец. Это сани перескочили через рельсы электрического трамвайчика, что по зимнему льду бегал через Неву. Снова бег. Поворот, когда они с хозяином чуть не опрокинулись на лёд. И снова ветер, топот копыт, вой погонщика.

И вдруг всё кончилось. Монморанси открыла глаза и поняла, что мир на месте, олени сопят, сани не двигаются. Погонщик что-то весело лопотал, а Монморанси думала об одном: «Дикая страна. Дикие нравы. Ни лапой сюда больше».