Изображая скромность, Ванзаров сделал мгновенный портрет – одно из тайных орудий, которыми владел. Наряду с главным оружием – психологикой, которая предсказывала поведение человека по чертам характера. А также логикой Сократа, маевтикой и умением прогуливаться в мыслительных дебрях.

Мгновенный портрет сообщил: господину за сорок, выглядит моложе своего возраста, хорошо развит физически, занимается спортом, привык распоряжаться, состоятельный, скорее всего торговец, следит за модой, но не денди, о чём говорят простые короткие усы; любит радости жизни, взрослые дети, домашних животных не держит, вдовец.

– Ну что ж, пусть этот…

Леонид Алексеевич опять осквернил язык похвалами Ванзарову.

– Будьте любезны повторить то, что рассказали мне, – закончил он.

Куртиц громогласно прочистил горло:

– Дело проще некуда. Моего сына убили, убили публично, можно сказать на виду у всех. А ваш идиот пристав посчитал смертью от естественных причин. Только подумайте!

Ванзаров позволил себе немой вопрос. Как подобает послушному чиновнику.

– Пристав 4-го участка Спасской части, возможно, ошибся, – вслух ответил Шереметьевский.

– Не «возможно, ошибся», а совершил гнусное преступление! – заявил Куртиц. – Его надо предать суду. Или отдать в дом умалишённых как идиота.

Крепким выражениям Шереметьевский лишь смиренно улыбнулся. И метнул Ванзарову немой приказ: «Да начинайте же!»

– В вашего сына стреляли?

– Ещё не хватало!

– Ударили ножом?

– Кто бы посмел…

– Прошу прощения, как публично был убит ваш сын?

Куртиц издал звук умирающего зверя:

– Катался на катке, упал замертво.

– На каком катке?

– На нашем! – рявкнул Куртиц, будто полиции должно быть известно. – Каток Общества любителей бега на коньках…

– Почему решили, что вашего сына убили?

– Молодой, здоровый, крепкий юноша, спортсмен-конькобежец, который выступает в фигурном катании на коньках, вдруг падает мёртвым. Что можно подумать?

– Внезапная смерть без видимых причин, к сожалению, случается.

– Только не мой сын.

– Что написал в заключении участковый доктор?

Куртиц шмякнул кулаком по столу так, что бронзовая чернильница подскочила. Шереметьевский счёл пустяком: нервничает обиженный господин.

– Участковый доктор идиот! – заявил Куртиц. – Лыка не вязал.

Порыв гнева добавил в мгновенный портрет деталь: господин не умеет себя сдерживать, не владеет нервами, позволяет бесконтрольные всплески эмоций.

– Необходимо подробно расспросить вас о сыне.

Куртиц вытащил карманные часы.

– У меня мало времени, слишком долго ждал вас, Ванзаров. Спешу на вокзал, надо встретить важного гостя. Часа через три, нет – четыре приезжайте ко мне. – Он назвал дом на Вознесенском проспекте. – Прежде осмотрите тело моего сына как следует… Послал к вам на квартиру посыльного…

– Зачем? – спросил Ванзаров, зная, что адрес сдал Шереметьевский.

– Вручить гостевой билет нашего общества. Без него на каток не пустят.

Ванзаров не стал огорчать нервного господина тем, что полиция может войти на любой каток. Даже знаменитого общества. Если полиции будет надо. Ну а билет… Редкий случай, когда Тухле повезло. Сбудется его мечта.

Не прощаясь, Куртиц вышел из кабинета.

С видимым облегчением Леонид Алексеевич плюхнулся на своё кресло, в которое не смел присесть при госте. Так и стоял гостеприимно.

– Родион Георгиевич, вам ясно, с кем придётся иметь дело? – спросил он крайне любезно.

– Безусловно, – ответил Ванзаров. – Торговец?

– Да, владеет магазинами спортивных товаров «Куртиц и сыновья», – ответил Шереметьевский, не понимая, как Ванзаров узнал. – Бывали у него в магазине?

– Никогда. – Ванзаров в самом деле не слышал о такой фирме.

Шереметьевский не стал унижаться, прося раскрыть фокус. Ещё чего не хватало! Отдал приказ: разобраться и выяснить. Приставу 4-го Спасского участка телефонирует лично, приведёт в чувство: к сожалению, он действительно идиот. Точнее – пройдоха. Ванзарову остаётся сущая мелочь: найти убийцу. А лучше подтвердить естественную смерть.

Трёх дней должно быть достаточно.

<p>15</p>

Тухле не хватало фантазии. Вернее, ему не хватало денег и положения. Любые идеи, которые приходили на ум, заканчивались на капитале или чинах. Без них на каток не попасть. В горячности он надумал упасть в ноги к жене. Такой поступок выглядел недостойным: просить помощи у брошенной женщины, чтобы обрести счастье с другой. Так римляне не поступают. Юлий Цезарь его осудит.

Бродя по квартире в халате, Тухля то и дело поглядывал в окно. Каток будто дразнил: ну как, сможешь? Или кишка тонка…

Тухля не отвечал наглому льду. В его голове разгорались картины, знакомые каждому ребёнку: вот он находит клад золота, вот захватывает корабль, полный драгоценностей, вот получает в банке миллионное наследство, вот становится королём…

Сладкие грёзы разрушил дверной колокольчик. Наверняка Ванзаров вернулся, ленится открыть своим ключом. Делая большую любезность другу, Тухля прошлёпал к двери.

– Сам не мог, что ли, – начал он, распахивая створку.

За порогом оказался человек в тёплой тужурке, замотанный шарфом так, что виднелись одни глаза.