– Вот! – Николай Петрович многозначительно поднял палец. – Ничего. А почему? А потому, что покровительство у неё столь высокое и обширное, что думать о нём не следует, не то что говорить вслух. И тогда, и теперь подавно. Теперь спрошу: помнишь, почему Катерина Люлина забила коньками того господина?

– Кажется, тогда ей было лет семнадцать. Так что она могла защищаться…

– Не о том думаешь, Аполлоша. У неё были две пятилетние дочурки. А теперь сам догадайся, чему мать не позволила случиться… Прости, у меня язык не поворачивается…

Лебедева прорвало тирадой, от которой покраснел бы тюремный исправник:

– Какой подонок… Я ничего не знал!

– Конечно, не знал. Тебе знать не полагалось. Ты трупом занимался, а расследовать мне пришлось. Да и что бы ты сделал? Снова его убил? Что тут говорить. Так вот, дело тогда не только закрыли, а по приказу полицмейстера изъяли все протоколы и снимки. Ничего не осталось. Как не было.

Аполлон Григорьевич проглотил рюмку «Слезы».

– Ничего нет, – проговорил он. – А что стало с Люлиной?

– От переживаний того, что совершила, умом тронулась, – ответил Николай Петрович. – Тогда же отвезли в дом умалишённых. Она ведь не убийца, раз дела нет. Несчастная больная. Да и только. Согласись: ловко устроили. Комар носа не подточит.

– Неизвестно, жива ли она теперь?

– Отчего же неизвестно. Очень даже известно. Навещать невинную сумасшедшую раз в годик старику в отставке кто же запретит? – Николай Петрович подмигнул.

Что тут скажешь: быть участковым приставом – это не служба. Это талант. Талант дослужиться до почётной пенсии, не свернув себе шею. И под конец обрести скромный домик на отшибе.

<p>63</p>

В доме № 15 по Почтамтской улице находилась телеграфная контора. Логика уверяла, что телеграмму можно отправлять из любой из сорока двух контор в столице. Ну и главного почтамта. Психологика на это возражала, что человек – существо ленивое. Всегда поступает, как проще, а идёт туда, где ближе. Да, на почтамте легко затеряться, служащие не вспомнят, кто отправлял телеграмму. Да, если не полениться и приехать в контору в дальней части города, искать придётся так долго, что желание отпадёт. Выслушав спор, Ванзаров отдал приз психологике: лень человеческая – тайная помощница сыскной полиции.

Войдя в контору, он попросил дежурного телеграфиста вызвать начальника. Вышел господин в форменном кителе с лычками Управления почт и телеграфов, господин Гельфер. Как служащий Министерства внутренних дел, он выразил недоверие просьбе показать образцы отправленных телеграмм. Ванзарову пришлось достать зелёную книжечку Департамента полиции. Имя сыскной полиции иногда творило чудеса. Начальник сверкнул стёклышками пенсне и приказал чиновнику найти оставленные бланки, которые хранились в конторе три месяца. А потом сжигались в печке.

Чиновник отошёл к шкафу, полки которого были плотно заставлены папками, вернулся с раскрытой. Перебрав стопку телеграфных бланков отправителей, он нашёл ту, что требовалась. Телеграмма на имя Алексея Куртица, отправленная в воскресный полдень, была краткой:

– Помните, кто отправлял? – спросил Ванзаров.

Чиновник Клюквин покосился на своего начальника: дескать, нарушить тайну телеграфных сообщений или сделать вид, что забыл, и получил кивок согласия.

– Приятная молодая барышня, – ответил он и добавил: – Одета чисто, но скромно.

– Видели её раньше?

– Она иногда шлёт деловые телеграммы от имени господина Куртица за границу и в разные города. Правда, господин Гельфер? Как зовут, не знаю, вероятно, его служащая. Она ещё в понедельник телеграмму подобного содержания отправляла. Бедняжка, такая милая.

Память чиновника на хорошеньких барышень была кстати. Вероятно, она показалась мечтой его жизни. Почему бы нет? Клюквин не был женат.

Ванзарову пришлось выдержать небольшой спор: господин Гельфер не соглашался расстаться с драгоценностью – бланком телеграммы, заполненным от руки. Только под честное слово вернуть не позже чем через три дня он сдался. Просто так от сыска ещё никто не отделывался. Ванзаров попросил найти телеграмму, отправленную в пятницу, 29 января, в Москву Ивану Куртицу и на Пресню. После неспешных поисков Клюквина листок отыскался в другой папке. Телеграмма была краткой:

Текст был выведен правильными печатными буквами.

– Эту тоже милая барышня отправляла? – спросил Ванзаров.

Клюквину пришлось утруждать память, пока не осенило.

– А, нет… Какая-то женщина средних лет, по виду – из прислуги, – ответил он с брезгливостью, будто принадлежал к аристократам, а на телеграф пошёл от скуки.

– Видели её прежде?

– Нет, пожалуй, никогда… Да, точно, никогда. Кто их отличит, они все на одно лицо. Правда, господин Гельфер?

Антинародное заявление чиновника начальник не поддержал. Промолчал.

– Что-то ещё можете вспомнить?

Клюквин выразительно пожал плечами: