Читаем Таинство девственности полностью

Первоначальное отношение нашего пациента к проблеме кастрации нам уже известно. Он отрицал кастрацию и предпочел общение через задний проход. Если я сказал, что он отрицал кастрацию, то главное значение этого выражения состоит в том, что он ничего не хотел о ней знать в смысле вытеснения. Таким образом, ее существование не было выражено вербально, и казалось, будто бы кастрации вовсе не существовало. Однако эта установка не могла стать окончательной, не становилась таковой даже в течение всех лет его детского невроза. Позже имеются веские доказательства того, что он признавал кастрацию как факт. Он и в этом пункте ведет себя так, как это было характерно для него, что, разумеется, очень затрудняет описание и понимание пациента. Сначала он противился, а потом уступил, но одна реакция не перекрыла другую. В конце концов, у него одновременно имелось два противоположных течения болезни, из которых одно пугалось кастрации, а другое готово было принять ее и утешиться женственностью как заменой. Третье, самое старое и глубокое, которое просто отрицало кастрацию, причем вопрос о реальности ее еще не возникал, было, несомненно, еще так же жизненно важно. В другом месте я рассказал о галлюцинации этого же пациента из пятого года жизни, к которой я хочу присоединить небольшой комментарий:

«Когда мне было пять лет, я играл в саду возле няни и резал перочинным ножом кору одного из тех ореховых деревьев, которые играли определенную роль[130] в моем сновидении[131]. Вдруг я с невыразимым ужасом заметил, что так перерезал себе мизинец (правой или левой руки), что он остался висеть на одной коже. Я не чувствовал боли, а только сильный страх. Я не решался сказать об этом находящейся в нескольких шагах няне, а опустился на ближайшую скамью и остался сидеть, еще не способный бросить взгляд на палец. Наконец я успокоился, посмотрел на палец, и оказалось, что он был совершенно невредим».

Нам известно, что в четыре с половиной года, после знакомства со Священной историей, у пациента началась интенсивная работа мысли, которая закончилась навязчивой набожностью. Мы можем поэтому предположить, что эта галлюцинация случилась в то время, когда он решился признать реальность кастрации, и что она, может быть, отмечает именно этот шаг. И маленькая коррекция пациента тоже представляет некоторый интерес. Если он галлюцинировал свое жуткое переживание, сопоставимое с тем, что Тассо рассказывает в «Освобожденном Иерусалиме» о своем герое Танкреде, то имеет свое оправдание и толкование, что и для моего маленького пациента дерево означало женщину. Он играл, следовательно, при этом роль отца и связал знакомое ему кровотечение матери с открытой им кастрацией женщины, «раной».

Поводом к галлюцинации про отрезанный палец послужил, как он позже сообщил, рассказ о том, что у одной родственницы, которая родилась с шестью пальцами, этот лишний палец был сейчас же отрублен топором. У женщин, следовательно, не было пениса потому, что при рождении его у них отрезали. Таким путем он принял во время невроза навязчивости то, что знал уже во время процесса образования сновидения и что тогда отверг посредством вытеснения. Так же и ритуальное обрезание Христа, как вообще евреев, при чтении Священной истории и в разговорах о ней не могло остаться ему неизвестным.

Не подлежит никакому сомнению, что к тому времени отец стал для него тем страшилищем, со стороны которого ему угрожает кастрация, жестоким Богом, с которым он тогда боролся, Богом, заставляющим людей провиниться, чтобы затем за это их наказать, приносящим в жертву Своего Сына и сынов человечества, черты которого отразились на характере отца, хотя отца он, с другой стороны, старался защитить от этого Бога. Тут мальчику предстояло реализовать филогенетическую схему, и он осуществил это, хотя его личные переживания этому не соответствовали. Угрозы кастрацией или намеки на нее, с которыми он сталкивался, исходили от женщин[132], но это не могло надолго задержать конечный результат. В конце концов, отец все же стал тем лицом, со стороны которого он боялся кастрации. В этом пункте наследственность одержала победу над случайным переживанием; в доисторическую эпоху человечества, несомненно, отец совершал кастрацию в наказание, а затем уменьшал его до обрезания. Чем дальше он в процессе невроза навязчивости продвигался по пути вытеснения чувственности, тем естественней было бы для него приписывать подобные злостные намерения отцу, настоящему представителю чувственных проявлений.

Отождествление отца с кастратором[133] приобрело громадное значение, став источником острой, усилившейся до желания смерти бессознательной враждебности к нему и чувства вины как реакции на эту враждебность. Но пока он вел себя нормально, т. е. как всякий невротик, находящийся во власти комплекса Эдипа. Замечательно, что и в этом отношении у него было противоположное направление, в котором отец был кастрированным, вследствие чего вызывал у него сострадание.