Мазохистские стремления мальчика приводят к другому пункту, упоминания о котором я избегал, потому что он был окончательно установлен только анализом следующей фазы развития пациента. Я уже упомянул, что после отказа, полученного от няни, он не стал больше связывать с ней свои либидозные ожидания и направил их на другой сексуальный объект. Этим лицом был тогда отсутствующий отец. К этому выбору его привело совпадение различных моментов, в том числе и случайных, например воспоминание о змее, рассеченной на куски отцом; но этим выбором он главным образом возобновил свой первый и первоначальный выбор объекта, который, в соответствии с нарциссизмом маленького ребенка, был совершен путем отождествления. Мы уже слышали, что отец был для него образцом, вызывающим удивление, и на вопрос о том, кем он хочет быть, он обыкновенно отвечал: «Господином, как отец». Этот объект идентификации его активных стремлений стал теперь сексуальным объектом пассивного психического течения в анально-садистской фазе. Создается впечатление, будто соблазнение, совершенное сестрой, подтолкнуло его к пассивной роли и дало ему пассивную сексуальную цель. Под постоянным влиянием этого переживания он проделал путь от сестры через няню к отцу, от пассивной установки по отношению к женщине к такому же отношению к мужчине и при этом еще нашел связь со своей прежней естественной фазой развития. Отец снова стал объектом; идентификация, в соответствии с высшим развитием, сменилась выбором объекта; превращение активной направленности в пассивную было результатом и признаком случившегося между тем соблазнения. Активная установка по отношению к всемогущему отцу в садистской фазе была бы, разумеется, не так легко осуществима. Когда отец вернулся – к концу лета или осенью, – припадки ярости и сцены буйства ребенка получили новый импульс. По отношению к няне они служили активно-садистским целям; по отношению к отцу они преследовали мазохистские намерения. Проявлениями своей испорченности он хотел заставить отца прибегнуть к наказанию и ударам и получить от него, таким образом, желанное мазохистское сексуальное удовлетворение. Его дикие выкрики были прямыми попытками к соблазнению. Соответственно мотивировке мазохизма при таком наказании он нашел бы и удовлетворение своего чувства вины. У него сохранилось воспоминание о том, как он во время такой сцены «испорченности» начинает громче кричать, как только к нему подходит отец. Но отец его не бьет, а старается успокоить тем, что играет с ним, как мячом, подушками постельки.

Я не знаю, как часто необъяснимая «испорченность» ребенка дает родителям и воспитателям повод вспомнить о такой типичной связи фактов. Ребенок, который ведет себя так несносно, этим самым делает признание и хочет спровоцировать наказание. В наказании он ищет одновременно и успокоения сознания своей вины, и удовлетворения своих мазохистских сексуальных стремлений.

Дальнейшим разъяснением нашего случая мы обязаны появлению чрезвычайно точного воспоминания о том, что все симптомы страха присоединились к признакам перемены в характере только после одного события. До того не было никакого страха, а непосредственно после события страх проявился в мучительной форме. Время этого превращения можно установить с полной точностью: это случилось перед самым днем рождения его на пятом году жизни. Период детства, которым мы займемся, распадается благодаря этому сроку на две фазы: первая – «испорченности» и перверсивности от момента соблазнения в три года три месяца до дня рождения, и более длинная – последующая, в которой преобладают признаки невроза. Но событие, делающее такое подразделение возможным, было не внешней травмой, а сновидением, после которого пациент проснулся, объятый страхом.

Сновидение и первичная сцена

Этот сон, из-за содержащегося в нем сказочного материала, я уже опубликовал в другом месте[88] и сначала повторю сообщенное там:

«Мне снилось: ночь, я лежу в своей кровати. (Моя кровать стояла так, что ноги находились близко к окну; перед окном был ряд старых ореховых деревьев. Знаю, что была зима, когда я видел этот сон, и ночь.) Вдруг окно само распахивается, и в страшном испуге я вижу, что на большом ореховом дереве перед окном сидят несколько белых волков. Их шесть или семь. Волки были совершенно белые и похожи на лисиц или овчарок, так как у них были большие хвосты, как у лисиц, и уши их торчали, как у собак, когда те насторожатся. В ужасе, очевидно боясь быть съеденным волками, я вскрикнул и проснулся. Няня поспешила к моей кроватке, чтобы посмотреть, что со мной случилось. Прошло довольно много времени, пока я убедился, что то был только сон, – так естественно и ясно рисовалась мне картина, как открывается окно и как волки сидят на дереве. Наконец я успокоился, почувствовал себя так, будто избежал какой-то опасности, и опять заснул.