Читаем Тайная боль полностью

Он рисковал, что его слова поймут кроме меня и другие, и в таком случае это могло стоить ему пролитой крови, но он всё-таки сказал это, громким голосом, глядя на меня в упор.

Я сделал вид, что не слышу его, я продолжал играть всё так же, ставя неизменно на тот же номер и тот же цвет. И всё так же проигрывал. Меня в жар бросило от злости; если этот человек ещё раз вмешается в мою игру, я решил обратиться к крупье. Я был рассержен и возбуждён; не могло быть сомнения, что меня обманывают, я это видел и сам: крупье держал в руке ключ, который он украдкой подносил к стрелке каждый раз, когда она должна была остановиться, и мне уже за несколько ставок до этого подумалось, что в этом ключе спрятан магнит; но я не желал ни на что обращать внимание, я продолжал играть и проигрывать.

Тогда мой незнакомец говорит, обращаясь к крупье:

— Уберите-ка этот ключ в карман!

Он говорил холодно и повелительно, и крупье тотчас же послушался его; он только ответил: «Это ключ от кассы, я его держу в руке просто для удобства». Но всё же он немедленно повиновался. Я вспыхнул, меня возмутило, что он послушался, я бросил мои последние десять жетонов на чёрное и поднялся в бешенстве. Я ушёл, не дожидаясь исхода игры.

Потом я не встречал этого человека до прошлой зимы в Христиании. Я жил тогда на Сент-Хансхауген, комната у меня была на самом верху, на пятом этаже. Когда я однажды вернулся после обеда, мой таинственный знакомый стоял посреди моей комнаты; ключ торчал снаружи в дверях, и он, недолго думая, вошёл. Без всяких церемоний он протягивает руку, просит у меня 16 крон — шестнадцать крон! — благодарит, дважды низко кланяется и идёт к двери. Тут он останавливается и говорит:

— Боже милостивый, как вы глупы!

Он говорит это, стоя лицом к двери и в высшей степени презрительным тоном.

Меня охватывает былое озлобление, и я делаю несколько шагов к нему. Видя, что он собирается открыть дверь и исчезнуть, я не выдерживаю и говорю:

— Стойте! Вы ничего тут у меня не украли?

Я говорю это специально, чтобы оскорбить его; я вовсе не думал, что он взял у меня что-нибудь, но я хотел его унизить.

Сказанное мною не произвело на него никакого впечатления; он не рассердился, мои слова его не задели, он только обернулся ко мне и удивлённо сказал:

— Украл?

Затем он без дальнейших разговоров сел на стул, расстегнул пальто и вынул из кармана сперва какие-то бумаги, среди которых я заметил путеводитель, а потом маленький красный бумажник, набитый деньгами, туго набитый денежными купюрами, может быть, многими сотнями крон, и протянул его мне.

— Что у вас тут есть, что я мог бы украсть? — сказал он и усмехнулся.

Я опять был побеждён. Этот человек всегда торжествовал надо мной, унижал меня, повергал в ничтожество. Когда он встал и пошёл, я ничего не предпринял, не открыл рта, чтобы задержать его. Я дал ему уйти. И только когда я услышал его шаги на лестнице, далеко, несколькими этажами ниже, мне пришло в голову сделать что-нибудь; я стремительно отворил дверь и яростно захлопнул её снова, так что загремело на весь дом. Вот всё, что я предпринял.

Мои шестнадцать крон он из презрения ко мне просто-напросто оставил. Я нашёл их на стуле, на котором он сидел. От возмущения и унижения я не трогал их несколько дней, надеясь, что он вернётся и увидит, что я не взял их.

Позднее я услышал, что он побывал и у моих квартирных хозяев и вёл себя очень странно. Мой хозяин, полицейский констебль, не захотел иметь с ним дело; у него даже сложилось впечатление, что тот слегка помешан. В числе прочего этот назойливый незнакомец хотел купить старинный голландский кофейник из меди, который стоял на плите, и никак не хотел примириться с тем, что ему отказали.

Вот отдельные черты из истории моих встреч с этим странным человеком. В последнее время я научился думать о нём без злобы; он очень интересует меня; я всё ещё жду встречи с ним. Для меня всё вдруг стало ясно, я думаю, что понял его сущность и кое-что в его нелепом поведении. Дело в том, что несколько месяцев тому назад я встретился с другим лицом, с одной тридцатилетней женщиной, которая рассказала мне кое-что о себе, что навело меня на след. Она совершила однажды проступок, который грозил ей несколькими днями на хлебе и воде, и этот проступок совершенно выбил её из равновесия. И это не из-за угрызений совести, не из-за раскаяния в своём малом грехе, но вследствие необъяснимой потребности быть изобличенной. Одно время она прямо сама старалась навлечь на себя подозрения в содеянном, но это ни к чему не привело. То, что ей удалось избежать разоблачения, сделало её неосторожной, дерзкой; ей было неприятно, что её никак не схватят, несмотря на то что она делала для этого всё; она пускалась на всякие уловки, чтобы затруднить сокрытие своей тайны; она нарочно стремилась навлечь на себя подозрения. Но ничто не помогало, никому не пришло в голову донести на неё.