Читаем Тайна «Утеса» полностью

Мы стали говорить о снах, и я заметил, что гораздо вразумительней, чем прежде, излагаю теорию о том, что сны представляют собой отражение скрытых конфликтов и отображают в символах то, что происходит днем. Стелла завороженно слушала, но не так, как обычно слушают девушки, — мне всегда кажется, что им просто хочется сделать приятное рассказчику. А Стелла напоминала маленького мальчика, которому показывают, как работает часовой механизм. Когда я заговорил о такой общеизвестной вещи, как полеты во сне, она воскликнула:

— А мне всегда снится, что я летаю!

— И под вами толпа восхищенных зрителей, правда? Лично я летаю во сне только таким образом! — вступила в разговор Памела.

— Нет, — засмеялась Стелла, — у меня зрителей нет, и очень хорошо, потому что я летаю недолго, сразу падаю.

— Когда-то я тоже сразу шлепалась, — засмеялась и Памела, — ничего, придет время — и вы полетите.

Мы рассказали Стелле о предполагаемом новоселье, и я выразил надежду, что она придет.

— Тогда уже весь дом, кроме столовой, будет готов, и я вам все покажу, — пообещал я.

— Ах, — выдохнула она с тоской, — как бы мне хотелось прийти!

— Если понадобится, я сбегу от гостей и вовремя отвезу вас домой.

— Скажите, а в котором часу это будет?

— Мы начнем в восемь, — ответила Памела.

Стелла покачала головой.

— Вряд ли что-нибудь получится.

— Очень огорчительно. Приходите как-нибудь днем, — предложила Памела, — устроим пикник, выпьем чаю в одном из этих мест, о которых вы мне рассказывали. Мы даже в ущелье еще не были. — Памела повернулась ко мне:

— Родди, ты когда-нибудь слышал такие заманчивые названия, как «Скала мертвеца», «Пещера разбойников», «Беседка любовных вздохов»?

— Вы, наверно, хорошо знаете побережье? — спросил я Стеллу.

— Я изучала его на каникулах, — горячо заговорила она, — когда удавалось накопить денег на автобус и на эти смешные маленькие поезда. Но дедушка говорит, что теперь я уже слишком взрослая и мне не пристало бегать по округе. Странно, почему-то когда вырастаешь, свободы становится меньше.

Стелла осеклась. «Боится, что мы решим, будто она осуждает дедушку», — подумал я. Она переводила взгляд с Памелы на меня, не решаясь продолжать. Видимо, считала необходимым что-то сказать, но не знала, как начать.

— Мисс Фицджералд, мистер Фицджералд, пожалуйста, не обижайтесь на дедушку за то, что он не нанес вам визит.

Она смотрела на нас с беспокойством.

— Мы этого и не ждем, — быстро заговорила Памела. — Видите ли, мы ведь знаем об ужасном несчастье, которое здесь случилось. Наверно, для него мучительна сама мысль об этом доме.

Стелла продолжала, как будто эти слова ее успокоили:

— Моя мать… знаете, она была его единственной дочерью и такая была красивая и добрая! Вы ведь видели портрет, правда? Так что знаете.

— Лицо ангела, — отозвался я.

— И дедушка не успел прийти, она умерла без него.

Стелла помолчала, потом, подчиняясь какому-то порыву, спросила, словно запретные мысли сами рвались у нее с языка:

— Я неправильно поступила, решившись прийти сюда? В этом есть что-то неестественное, болезненное?

Как затуманилось ее лицо! Она явно повторяла слова старого капитана. Памела задумалась.

— Наоборот, — сказала она. — Было бы неестественно, если бы вы не пришли. Старые люди иначе устроены. А молодые должны все преодолевать.

— Понятно, — горячо отозвалась Стелла. Потом, помолчав, добавила: — Спасибо, — и встала из-за стола. — А теперь, боюсь, мне действительно пора.

Я сказал, что мне надо отправить письма и я дойду с ней до фермы.

— Очень приятно, — ответила она.

Я прихватил с собой пышку для чаек; я не уставал любоваться, как они планируют в воздухе и камнем бросаются вниз.

Стелла попрощалась с Памелой на крыльце, а когда мы заворачивали за угол дома, обернулась и слегка поклонилась. «В этой брюссельской школе ее хорошо выдрессировали», — подумал я и решил, что, наверно, она привыкла говорить по-французски. Современные молодые англичанки ни фразами такими, ни жестами не пользуются.

Пока мы шли вдоль края скалы, Стелла печально смотрела на мертвое дерево.

— Когда-нибудь я его срублю, — пообещал я, хотя тут же подумал, что его причудливых очертаний «Утесу» будет не хватать. Под порывами ветра оно поочередно напоминало всех героев «Макбета».

Одна из чаек схватила кусок пышки на лету, остальные друг за другом ныряли за ними в воду.

Стелла, смеясь, кидала им куски, ее забавляла их жадность.

— Я как-то наблюдала за чайками с парохода, на рассвете. Против солнца они казались черными, словно вороны, а потом они повернули в другую сторону и сделались совершенно золотыми. Волшебное зрелище.

— А кто написал тот портрет? — спросил я, когда мы шли по вересковой пустоши.

— Мой отец, Левелин Мередит. Вы видели его картины? Знаете его работы?

Как ей хотелось, чтобы я ответил утвердительно!

— Нет, — пришлось мне признаться, — но это потому, что мы постыдно мало знаем о поколении наших отцов. А вы учились живописи?

— Да, в школе, и надеюсь, что еще когда-нибудь удастся.

Мы вышли на дорогу, ведущую к ферме. Стелла остановилась в замешательстве, потом подняла на меня глаза: