В деревню он приехал сразу после Нового – 1941 – года. Здесь все было по-прежнему. Пару раз он заходил к Акимовым. Как оказалось, Анна уже знала об осуждении дочери, ей выслали сообщение. Она плакала, безобразно подвывая и размазывая по лицу злые слезы, но Пете ничуть не было ее жаль – она вызывала у него только брезгливое омерзение. Впрочем, вслух он ее не осуждал, только уходя, треснул кулаком по стене и еле слышно прошептал:

– Сгубила дочь, тварь…

С Васей они бросились друг к другу, обнявшись до боли. Потом долго стояли и молчали. Затем Олин брат похлопал Петю по плечу и, так и не сказав ни слова, ушел.

Прошло полгода. Петина боль не утихала, только стала глуше и как-то назойливее. Он начал грезить наяву – то и дело замечал легкий Олин силуэт там, где остальные видели высокий куст или березку.

– Она рядом, – догадывался он, – хочет что-то сказать мне?

Петя уходил из дома, бродил в тех местах, где они гуляли с Олей, вспоминал ее голос, ее глаза и не мог поверить, что все это было совсем недавно. Не мог он поверить и в то, что произошло с ними. Казалось, что ему снится кошмарный, давящий сон. Еще немного, и он проснется и не будет этой разлуки, этой невыносимой тоски по любимому человеку, этого ощущения тупика, в который зашла его жизнь.

Он не знал, как ему жить дальше. Надо искать Олю… Но даже если он узнает, где она, все равно это ничего не изменит. Им предстоят долгие годы разлуки. И он не знал, хватит ли у него сил выдержать все это… Может, разом оборвать весь этот кошмар? Пара пустяков… Раз – и ничего нет. Может, там, за пределами этой жизни, они и встретятся с Олей?

Петя гнал от себя эти мысли, убеждал себя, что он должен жить ради их будущей встречи в этой трудной земной жизни. Но они снова и снова приходили ему в голову.

Неизвестно, чем закончились бы его терзания, если бы не те события, от которых, казалось, качнулся земной шар…

– Петька, Петенька… – Мама влетела в комнату, и по ее побледневшему лицу Петя догадался, что случилось что-то жуткое.

– Война, Петенька, война, – всхлипнула она, у нее подкосились ноги, но он успел поймать ее прямо на руки, иначе бы Пелагея Никитична упала на пол.

Через неделю Петя был призван на фронт и вместе с другими выехал в расположение своей части.

Этап

На вокзал Олю привезли рано утром. Здесь она увидела людей, с которыми ей предстояло ехать в лагерь. В основном это были жены или дочери врагов народа. Они не были похожи на обычных заключенных – среди них нередко попадались женщины из высших слоев общества, которые в одночасье оказались на самом его дне. Растерянным, но все же каким-то свободным взглядом они затравленно оглядывались вокруг. Впрочем, и обычных уголовников здесь хватало – выяснилось, что везти будут всех вперемешку: и политических, и бытовых, мужчин и женщин.

Началась посадка. Конвоиры кричали, орудовали прикладами, не разбирая, щелкали затворами винтовок, собаки злобно лаяли и норовили вцепиться в тех, кто отбивался от толпы.

Ольгу подхватил людской поток и внес внутрь вагона. Каждый старался устроиться поудобней, занять лучшее место. Люди рвались вперед, отталкивая друг друга. Поминутно раздавались вопли ушибленных или задавленных.

В тот день Ольга впервые узнала, что в купе, предназначенном для шестерых, может сидеть двадцать человек – как сельди в бочке, на коленях, на плечах, даже на головах друг у друга. Заключенных было много, и конвойные не церемонились.

Везти их должны были в так называемых столыпинских вагонах, или, как их еще называли, вагонзаках – названных в конце прошлого века по имени царского премьер-министра Столыпина. Раньше такие вагоны использовались для перевозки крестьян-переселенцев из Европейской части России в Сибирь. Теперь в них перевозили заключенных.

Каждый такой спецвагон состоял из нескольких арестантских купе. Они были отгорожены от коридора решеткой из мелкой сетки. Косые прутья тянулись от пола до самого потолка. Еще в конце вагона было несколько купе для конвоя.

Купе, где везли зэков, полностью просматривались караульными. Они ходили по проходу, как Ольга услышала позже, и конвойные, и заключенные называли его продол и следили за тем, что творится за решеткой. Верхние полки были переоборудованы под сплошные нары с отверстием для выхода у дверей. На багажных также теснились люди. Окон не было, вместо них – небольшая выемка, забранная решеткой.

Куда ее везут, Ольга не знала, как, впрочем, и другие зэки. Те, кто был поопытней, каждый раз, когда раздавался голос из станционных динамиков, шикали на остальных. Прислушиваясь к названию станций, можно было выяснить маршрут поезда.

По объявлениям можно было определить и сам вокзал, а значит, и направление состава – восточное, западное, южное, северное.

Постели им, конечно, никакой не выдали – спали вповалку – на полках или на полу, на голых досках. На женщин страшно было смотреть: худые, в изодранной грязной одежде, голодные…