— И меня тоже?-с удивлением спросил я. И тогда она рассказала мне о матери. Чашка вновь задребезжала на блюдце, но на этот раз в моих руках. Нэнни отдала мне письмо, написанное моей матерью перед смертью, и я тупо прочел его. Я думал о той боли, через которую прошла моя мать, некрасивая, но богатая девочка, которая позже поняла все свое уродство и одиночество после смерти отца. Бедняжка «уродина» очутилась на вилле «Мимоза» и потеряла голову, полюбив мужчину, который, она надеялась, тоже любит ее внутреннюю красоту, ее душу.

Но Арчер Кейн никогда не проникался душевной красотой моей матери: ему не было дела до ее души. Все, что ему было нужно, -это деньги, и он наконец получил их.

— Ты должен бороться за то, что и так твое по праву, -твердо повторила Нэнни.-Иди и расскажи им, что случилось, потребуй свое наследство.

Я горестно покачал головой. Наследство и так отравило мне жизнь. Лучше я буду бедным, свободным и счастливым.

— Но, когда ты женишься, -настаивала Нэнни, — что тогда? Ты не можешь отказать своим детям в праве получить бабушкино наследство. Она так хотела. Кейны украли его так же, как украли у тебя детство. Но я оставался тверд в нежелании требовать деньгu. Я сказал ей, что больше всего в жизни хочу рисовать и рад, что наконец нашел мой духовный приют. Когда она поняла, что я не изменю своего решения, она заставила меня записать свою историю-«для будущих поколений». Она сказала, что мой рассказ, ее собственный «документ», подтверждающий историю, и письмо матери будут лежать на специальном хранении в банке. Она спрячет ключ в ящик бюро, а копию документа-под матрас для пущей сохранности. И тогда она будет спокойна. Нэнни Бил сдержала свое обещание Марии-Антуанетте Леконте: она сделала все, чтобы защитить ее сына и будущих внуков.

— Когда они вырастут, -сказала она, -у них будет возможность сделать свой выбор.

Что же до меня, то я сделал свой выбор и счастлив вполне. Я не собираюсь требовать виллу «Мимоза» со всеми ее печальными воспоминаниями, хотя, возможно, это место я любил больше всего на свете. Мне не нужно наследство моей дорогой мамы, потому что я воочию убедился, как деньги разрушают человека. Я знал, как жить, рассчитывая на собственные силы. Я рисовал, я был снова дома и нашел свою пожилую воспитательницу и лучшего друга-Нэнни Бил. Человеку трудно желать большего. И теперь я счастлив».

Глава 31

Би все еще лежала в той же позе, свернувшись калачиком на зеленой софе на террасе, когда взошло солнце и наступило утро следующего дня. Она прижала к себе бумаги, где была записана история Джонни Леконте, и молча смотрела, как встает солнце и Средиземное море превращается в озеро расплавленного золота.

Би потянулась и побрела через террасу в холл. Там она остановилась, глядя на то место у подножия лестницы, где нашли тело Марии-Антуанетты Леконте, и пробежала рукой по деревянным перилам, как часто, наверное, делала Мария-Антуанетта.

— Мне так жаль, -прошептала она, -так жаль, что все так получилось и я никогда не знала вас.

Она пошла к себе в комнату, позвонила Нику и сказала, что прочла историю Джонни Леконте и просит его немедленно приехать.

Би ждала его на ступеньках, когда он приехал через полчаса.

Они сели рядом, рука об руку, на мраморных ступенях.

— Совсем как Джонни любил сидеть, -сказала она, печально улыбаясь.-Конечно же, это он рассказал мне эту историю, я очень хорошо вспомнила. Не понимаю, как я могла забыть. Он был очень живым рассказчиком и описал все в точности так, как рассказывал мне. Теперь я все вспомнила и могу рассказать дальше.

Джонни сказал, что в 1954 году арендовал. маленький каменный домик в Сент-Пол-де-Венс, крошечной деревушке на холме за побережьем. Это было поселение художников, писателей, музыкантов-несерьезных людей, которые собирались по вечерам в кафе, чтобы поесть, выпить вина или сыграть в «петанк». Деревушка нисколько не изменилась за века своего существования. Там жили те же семьи, и уклад жизни был тем же. Он сказал, что они словно жили в прошлом, в эре невинности.

Джонни нарисовал сотню портретов Нэнни Бил, на которых она подрезала розы в саду, наливала чай в старинную коричневую чашку, сидела на своей тенистой террасе. Я помню, как он показывал их мне и объяснял, что это не были портреты в прямом смысле, он никогда не добивался фотографического сходства. Они, как однажды определила Малуйя, запечатлевали человека таким, каким он был в глубине души.