Читаем Тайна полностью

Мать произнесла это очень громко, и в тишине кухни ее слова прозвучали как угроза. Лацо поднял голову и хотел было улыбнуться, но лицо матери по-прежнему оставалось печальным.

У Лацо учащенно забилось сердце. Мать права. Отец, конечно, не боится, но мальчик знает: раз за ним пришли жандармы — значит, дело плохо. Как ему помочь? А что, если Лацо побежит вдогонку за отцом и попытается освободить его? Нет, одному ему это не под силу.

Мальчик в полном отчаянии смотрел на мать. Она почувствовала на себе его взгляд и невольно повернулась к нему. Долго-долго длился этот немой разговор матери с сыном.

«А ты не побоишься?» — казалось, спрашивали глаза матери.

«Нет, мамочка, я ни капельки не боюсь».

Мать встала, перенесла Ферко на кровать и заботливо укрыла его. Потом постояла над ним с минутку, прислушиваясь к дыханию малыша, и наконец выпрямилась и глубоко вздохнула.

Она подошла к сундуку, достала большую черную шаль, но, взглянув на Лацо, вынула еще и серый шерстяной платок, который Главка привез ей с ярмарки в первый год замужества. Тщательно укутав голову и плечи мальчика, она завязала концы платка узлом на его спине.

— Сможешь в нем идти?

— Конечно, смогу! — Лацо большими шагами прошелся по комнате.

— Ш-ш-ш! Тише, разбудишь Ферко.

Лацо с виноватым видом остановился, повернулся к матери и молча стал ее ждать.

— Открой дверь!

Мальчик осторожно приотворил дверь. Из сеней потянуло холодом, и Лацо невольно вздрогнул.

Мать погасила лампу, бесшумно ступая, приблизилась к Лацо, легонько подтолкнула его, и они вышли.

На улице притаилась настороженная тишина. Ни одного огонька не было видно, хотя никто в деревне еще не спал. Люди научились жить впотьмах и говорить шепотом. В тихие, ясные ночи они засыпали с таким же трудом, как под гром пушек.

Лацо взял мать за руку и огляделся по сторонам: ни живой души. На небе мерцали первые звезды, они словно плыли вслед за путниками. Снег скрипел под их ногами, а в тех местах, где ветер его сдул, чернела твердая, промерзшая земля. Мороз обжигал лицо, щипал уши, не позволял открыть рта. Лацо хотелось разглядеть выражение лица матери, но она теперь шла впереди, ему видна была только ее спина. Он прибавил шагу. «Что ж это я плетусь, как маленький Ферко, — подумал Лацо, — а мама, слабая, больная, должна вести меня за ручку? Отец рассердился бы, если бы знал. Без него я должен заботиться и о маме, и о маленьком Ферко, и о доме. Ведь я все понимаю, что на свете делается, — продолжал размышлять Лацо, — а взрослые считают, что я еще маленький и со мной нельзя всерьез разговаривать. Когда осенью я спросил, почему Якуб не вернулся из армии вместе с другими солдатами, отец сказал, будто Якуб где-то очень далеко, от него нет известий и никто точно не знает, жив он или нет. Отец был хмурый, а мама спокойно чинила разорванную рубашку и только вздыхала, но не плакала. Мне стало очень грустно, хотя в тот раз я и в самом деле ничего не понял. Почему они так спокойны? Ведь они любят Якуба. Отец всегда им гордился. Бывало, Якуб появится в кухне, а отец кричит ему: «Смотри не сшиби головой лампу да потолок не проломи!» — и при этом прячет лицо за газетой, чтобы не видно было, как он улыбается.

Мама всегда ласково поглядывала на Якуба и то и дело спрашивала, не хочет ли он есть. Якуб обычно молча шагал взад-вперед по кухне. Потом вдруг останавливался, словно спохватившись, брал куртку и говорил на прощанье: «Ну, я пошел. Вернусь поздно, не ждите!»

Какое там — не ждите! Всегда ждали, я отлично помню, даже спать не ложились».

* * *

Лацо крепко стиснул руку матери и, когда она вопросительно на него посмотрела, прижался к ней и горячо прошептал:

— Мамочка, я тебя люблю!

— Знаю, сыночек. А тебе не холодно?

— Нет, совсем нет, я не замерз!

Лацо показалось, что мать улыбнулась, и от этого ему сразу стало теплее.

Они вошли в лес, наезженную дорогу сменила тропинка. Идти стало труднее, снегу намело больше, чем в деревне. Вершины сосен сомкнулись над их головами, образуя высокий свод. Чтобы не свалиться в сугроб, Лацо осторожно ступал по следам, протоптанным матерью, которая снова шла впереди.

У края леса дорожка спускалась в лощину. Неожиданно из-за туч выглянул месяц и осветил все вокруг. Мать свернула вправо, где узкая стежка вела в гору. Лацо нагнал ее и тревожно прислушивался к тому, как тяжело она дышит. «А что, если и за мамой придут жандармы? — подумал Лацо, и вдруг ему стало жутко; он крепко стиснул зубы и сжал кулаки. — Нет, я не позволю увести маму! И отца освобожу. Ведь мы идем к Якубу. Взрослые думают, будто я ничего не знаю, а я знаю все. Якуб и его товарищи — коммунисты. Потому они и скрываются в лесах. Мне сказали, будто Якуб умер, боялись, что я разболтаю, где прячется Якуб. Но разве я выдам родного брата?!»

При одной мысли об этом у Лацо выступили на глазах слезы обиды. Он утер их рукавом. Снег на рукаве охладил разгоряченное лицо мальчика.