— К богу обращаешься, а иконы нет.

— Была икона, бойё, была.

— Где же она?

Авдо задумалась, долго смотрела на трубку, которую держала в жилистой руке.

— Первый бог мне от матери достался. Орлом был: наш род от орлов идет. Шибко хранила его. Каждый день, когда солнце вставало, кормила его, удачи просила.

Много лет прошло. Замуж вышла. Хозяйкой стала. Сильной была. И бог удачу посылал. Потом война пришла. Мужа на фронт взяли. Я бога просила сберечь его. Не захотел он — убили мужа. Слез моих захотел. На што ему слезы? Много слез было. К горам ходила, их спрашивала, пошто на Авдо бог рассердился. Ничего не сказали горы, только много шумели. От слез сердце просолело, крепкое стало, как лиственница. Потом зять с войны пришел. Много ран принес. За него молиться стала, здоровья ему у бога просила. Не услышал меня. Зятя к себе взял. Ребятишек одних оставил. Пошто детей обижает? Што они ему сделали? Нехороший бог. Злой бог. Как бабам жить? Кто кормить их будет? Как без мужиков ребята охотниками станут, кто научит их?

Рассердилась я, прогнала бога-орла.

— Как же теперь без бога обходишься?

— Хорошие собаки есть. Здоровье есть. Все бог дает. Только старею. Глаза затупились. Дробью стрелять надо.

Вот, оказывается, какая ее набожность. Теперь мы часто говорим о богах, поругиваем их, когда нет удачи.

— Не ходил сегодня соболь, — говорит Авдо. — Ветер, снег идет. Худо соболю промышлять еду, спит в колодах. Два дня, три дня спать будет. Потом много ходить будет, птицу искать. Хорошо добудем.

— Обленился твой бог, Авдо, совсем добычи не дает.

Глава 15

— Черного соболя тебе, Авдо.

— Соболиных троп, бойё.

Я вышел из палатки. Низко висело серое небо. Деревья стояли полусонные, притихшие. Я надел лыжи, взял ружье. Из-под развесистой елки поднялась Назариха, сладко зевнула.

— Ну как, добудем сегодня соболя? — спросил я.

— У-у-уу, — ответила Назариха.

Я иду к Биракану. К его подножию проложена лыжня. Идти по ней легко.

Лес просыпается неохотно. Одна за другой пролетают стаи глухарей и косачей на кормежку. Назариха провожает их недружелюбным взглядом. Она все еще не может смириться с моей дружбой со Стариком.

Глухарь по-прежнему живет в бору. Каждый вечер он встречает меня и Авдо. Только ведет себя осторожно, подходит лишь тогда, когда нет собак.

Назариха на него даже не смотрит. Но каждый раз в пасмурную погоду в тайге она давит по глухарю. Как она это проделывает, я не знаю. Глухарь — чуткая птица, его не всегда удается подстрелить, а поймать, казалось, совсем невозможно.

Поднялся на хребет. Подул ветер. Деревья закачались. Авдо такой лес называет пьяным. И в самом деле, деревья походили на подгулявших парней, которые не столько от хмеля, сколько из озорства выделывают кренделя.

На склоне лес был лиственный. На вершине сменился сосновыми борами. В складках росли ольховник, волчья ягода и вереск. Иду борком. Увидев, что Назариха замерла, остановился и я, стараясь угадать, кого она учуяла. Назариха легла на живот и поползла к кусту вереска. Затаилась за ним. Я шагнул за дерево и увидел трех глухарей, которые паслись возле кустарников, склевывали с них черно-синие ягоды, постепенно приближаясь к Назарихе.

Вот один из глухарей остановился, перебрал клювом перышки на крыле и, не подозревая об опасности, крупным шагом пошел к кусту вереска, за которым спряталась Назариха. У Назарихи нервно вздрагивал кончик хвоста. Потом она чуть привстала — и прыгнула. Глухарь испуганно кыркнул, взмахнул крыльями. Над глухарем и Назарихой взметнулось облако снежной пыли, перемешанной с черным пером. А несколько секунд спустя Назариха, поставив передние лапы на глухаря, с победоносным видом смотрела на меня.

До вечера Назариха задавила еще одного глухаря.

— Я двух косачей подстрелила, — сообщила Авдо, когда я вернулся в палатку. — Стреляла в глухаря, да промазала. Глаза слабеют.

Я рассказал, как Назариха поймала глухарей.

— Умная собака, — сказала Авдо. — В своего родителя Моряка уродилась. Осенью от нее щенка возьму. Мой Пулька стариком стал. Хромает и плохо слышит.

Рождение собаки с особым талантом — редкость. Но если такая была, о ней будут рассказывать из поколения в поколение.

Глава 16

Морозы становились крепче, снега глубже, а дни короче. Собакам стало ходить тяжело. Все чаще и чаще они упускали соболей. Подходили к концу продукты. В один из таких дней Авдо мне сказала:

— Завтра, однако, приедет Василий Рожнев. Пора домой кочевать.

На другой день, когда я вернулся с охоты, у лабаза стояла лошадь и лениво жевала овес.

Рожнев вышел из палатки. Поздоровался. Невысокого роста, щупленький, с острой бородкой, он озирался по сторонам, точно ждал откуда-то нападения.

— Авдо-то скоро придет? — спросил он скороговоркой.

— Если не гоняется за соболем, то не задержится.

Авдо не задержалась. Втроем мы поужинали. Я уже привык к этой палатке, к шуму тайги, к неторопливому голосу Авдо, к Старику. И оттого, что завтра все это надо покидать, немного грустно.