Читаем Тадзимас полностью

Ранним утром, вместе с газетными новостями, с людским возбуждением, со всеобщей взволнованностью, взвинченностью, с пересудами, гаданиями о том да о сем, с надвигающимся в упор, серым, тусклым, неясным, точно перепачканным типографской черно-серой краской, с бегающими глазами, озадачивающим неопределенностью днем, действительно началась новая эпоха.

…И нет его, прощанья. Только – жизнь. Дыши, дыши, жестоко улыбайся и говори. Ты знаешь, что сказать. Мне рифмы надоели. Терпеливость всегда со мной, но – ком в груди моей. Чья музыка, чье слово в этой муке? Ну что тебе поведать в этот раз? Благословишь, вздохнешь – а дальше снова разглядывать и полночь, и округу, и понимать. А голос только крепнет, все нарастает. Я скажу: постой, ну, оглянись!..

Вот и оглядываюсь.

Больше того: вглядываюсь.

Вдумываюсь. Вслушиваюсь.

Самиздат.

Связанные с ним события – значительны, серьезны, страшны, грустны, тяжелы, светлы.

Связанные с ним истории – поучительны, любопытны, занимательны, смешны, трогательны, даже сентиментальны порою.

Все это, в пестроте его и многообразии, с диссонансами и дивной гармонией, с зияющими провалами и воздушными мостами над ними, с романтическими настроениями и жестокими испытаниями, с отчаянным проникновением в дебри неведомого и упрямыми прорывами к истине – дорого для меня, все озарено не просто светом, но сиянием, именно сиянием. Все это встает перед глазами – либо непрерывно сменяющимися кадрами странной, стремительной, пульсирующей какой-то хроники, либо разворачивается во всю вселенскую ширь, внезапно застыв на мгновение, невероятным, выразительнейшим, монументальным, отвергающим стандартную оптику и требующим оптики внутреннего зрения, соединяющей частности в целое, в образ, излучающим и земной и звездный свет фризом, либо сыплется вдруг на бумагу из пригоршни памяти то ли буквами, то ли словами, то ли горстью осенних семян…

Самиздат. Нечто самодостаточное, самостоятельное.

Самопроизводящее, самодвижущееся. Ну-ка, ну-ка.

Самострел? А что! Выстрелы, надо признаться, нередко попадали в цель.

Цель была – зло, в любых его проявлениях.

Самовар?

Вспоминаю дом, где в центре стола прочно стоял слегка помятый, солидный самовар с медалями. Возле самовара высокой растрепанной горкой лежал самиздат, да какой! Хозяйка, очаровательно улыбаясь, разливала чай гостям и оживленно обсуждала с ними «Хронику текущих событий».

Самокат? Выкатившись, возможно, из детства с его вольнолюбием, сам катился, раскатывался самиздат, как и слух о нем, по многим городам и весям.

Самоход? Самиздат сам ходил, где хотел, где считал нужным. И ни стены, ни границы не были помехой. И в изгоях ходил, и в героях.