Читаем Table-Talks на Ордынке полностью

В Киеве был такой писатель — Натан Рыбак. Самая главная его книга носила название — «Ошибка Оноре де Бальзака». Там утверждалось, что женитьба на пани Ганьской сделала великого писателя несчастным и ускорила его смерть.

Надо сказать, сам Натан Рыбак явно учел опыт классика и в выборе жены не ошибся. Он сочетался браком с родной сестрой всесильного в те годы на Украине писателя и партийного функционера Александра Корнейчука.

Известный писатель А. С. Новиков-Прибой имел внешность самую заурядную. Он сам о себе рассказывал такое. По какому-то случаю, ему пришлось стоять неподалеку от входа в метро на площади Маяковского. Мимо проходил высокий, грузный человек с портфелем. По виду — советский директор. Увидев Новикова-Прибоя он оживился и сказал:

— Здорово!

— Здравствуйте, — отвечал писатель.

— Ну как ты? Все там же?

— Все там же, — подтвердил литератор.

— Надо, надо зайти к тебе попариться, — мечтательно произнес незнакомец.

Весьма занятной фигурой был Петр Иванович Замойский, автор рассказов из крестьянского быта и романа под названием «Лапти». Человек он был сильно пьющий, и в Союзе писателей всегда побаивались его выходок.

В Москве проводилась декада чувашской литературы. По окончании мероприятия, как тогда полагалось, состоялся банкет в ресторане «Метрополь». Но туда, как назло, никто из московских писателей не явился. Устроители стали звонить по телефону, чтобы исправить это положение, но никого из литераторов вызвать не смогли. И тогда решились позвонить Замойскому.

— Петр Иванович, — говорят, — выручайте. Приезжайте в «Метрополь», тут банкет… Завершаем чувашскую декаду, а никого из московских писателей нет.

— Я не могу, — говорит Замойский, — у меня в гостях деверь — Гриша…

— Ну, вы с деверем приезжайте… А то у нас прямо беда…

— Да уж мы с ним выпили, — говорит Замойский.

— Ничего, — говорят, — тут еще выпьете…

Через полчаса Замойский прибыл со своим «Мижуевым», и они были с почетом усажены за пиршественный стол. И тут же его попросили сказать тост. Он поднялся с рюмкой в руке и заговорил:

— Вот за что я не люблю наш Союз писателей… Если приедут французы, англичане или какие-нибудь итальянцы, Замойского в ресторан не позовут… А вот, если чуваши, пожалуйста, Петр Иванович, даже с деверем приезжайте…

На этих словах распорядитель дал сигнал, и дальнейшую речь заглушила музыка.

Немного погодя, пропустив уже не одну рюмку, Замойский доверительно обнял двух чувашских литераторов, сидевших рядом с ним.

— Вот, что я вам скажу, чуваши… Видел я ваши книжки, смотрел… Алфавит-то, азбуку вы у нас, у русских взяли… Свое надо иметь, чуваши…

Как-то Замойскому позвонили по телефону и попросили приехать в Гослитиздат для встречи с директором. Он прибыл в условленное время, но ему пришлось довольно долго дожидаться в приемной. Наконец секретарша пригласила его в кабинет.

Замойский вошел туда и встал у двери.

Директор приветствовал его со своего места и сказал:

— Петр Иванович, я хочу сообщить радостное известие. Мы решили переиздать ваш роман «Лапти».

Писатель сделал мужицкий поясной поклон, дотронулся рукою до ковра и произнес:

— Покорно благодарим, барин…

В Союзе писателей шло собрание. Среди желающих выступить был и Замойский. В президиуме, однако же, понимали, что от него можно ждать любой выходки, а потому слова не давали. И вот председательствующий произнес:

— Собрание объявляется закрытым.

— Как?! — вскочил с места Замойский. — А мне — слово?

— Теперь уже нельзя, — объясняют ему, — собрание официально закрыто… Теперь мы можем вам предоставить одну минуту — для справки.

— Хорошо, для справки, — сказал Замойский, — Федька Панферов — позор и зараза нашей литературы. Вот вам справка!

Коль скоро речь зашла о «Федьке Панферове», то надобно присовокупить и такую историю. Этот теперь совершенно забытый, а в свое время важный советский писатель незадолго до войны издал книгу с невероятным сюжетом. Будто бы Пушкин и Лермонтов воскресли, путешествуют по Москве тридцатых годов и восхищаются большевистскими достижениями. По ходу повествования автор завел своих героев в только что учрежденный тогда Центральный Парк Культуры и Отдыха. Там функционировала парашютная вышка. Поэты поднялись наверх, Лермонтов надел парашют, но его одолевала робость. Тогда Пушкин ему говорит:

— Юрий, прыгай!

На этого «Юрия» обратили внимание уже после публикации.

Поэтесса Ольга Бергольц была подвержена тягчайшему недугу алкоголизму. Ее лечили, но безуспешно. В пятидесятых годах она лежала в лечебнице, но ей всякий день удавалось выпить, хотя персонал следил за ней строго. У Бергольц была веревка, которую она спускала в окно своего третьего этажа. На конце была привязана записка, а в ней пятидесятирублевая бумажка. (Водка в те годы стоила около тридцати рублей). Текст записки был таков: «Прошу купить бутылку водки и привязать ее к этой веревке. Сдачу можете оставить себе». Бергольц свидетельствовала, не было случая, чтобы кто-нибудь просто украл купюру — бутылку обязательно приносили и привязывали. Но ни разу не было и такого, чтобы сдачу вернули.