Читаем Сыновний бунт полностью

Ставни в кабинете были закрыты, и из щелей в полумрак ниточками сочился свет. Воздух стоял спертый, тяжелый, пахло застаревшим табачным дымом. «Какой, оказывается, устойчивый запах! Накурили ещё в ту пятницу, когда последний раз заседали, и никак эта пакость не может выветриться», — подумал Скуратов и распахнул окна. Солнце, уже коснувшись грушовских крыш, ослепило, залило ярчайшим светом всю комнату. Повеяло свежим теплом. Скуратов хотел позвать Нечипуренко, а он уже стоял у стола, раскрыв знакомую синюю папку. Рубашка на нем была просторная, из легкой саржи, подхвачена матерчатым пояском. Нашивные карманы были забиты какой-то бумагой. Несвежее, со свисающими щеками лицо было гладко выбрито и выражало готовность исполнить любое указание и ответить на любой вопрос.

— Могу, Степан Петрович, доложить, — сказал Нечипуренко приятным голосом. — Пополнение небольшое — два товарища, да и то один желает стать на учет временно. Подпишите эти бумаги, а ежели хотите побеседовать, то новопри бывшие тут, в райкоме, поджидают. — На столе появились пузырек с тушью и ручка с острым, ещё, не испачканным пером. — Лично я весь день с ними беседовал. Все уточнил, все перепроверил и могу заявить: по натуре очень разные товарищи. И по возрасту и вообще. Один — безусловно положительный, другой — явно отрицательный.

— Как это вам, Кузьмич, удается так сразу распознать человека? — спросил Скуратов.

— Опыт, тренировка. Взгляну на анкету — и сразу вижу. Тут же смотрю, какой партстаж, есть выговор или нет выговора, и вообще узнаю по разговору. Положительного человека сразу видно. Он не крикливый, не нервный, умеет терпеливо ждать, а в разговоре завсегда приятный, обходи тельный. Отрицательный — это же выскочка, критикан, терпения никакого, все ему вынь да подай, а в разговоре — одна насмешка…

— Внешние приметы, Кузьмич, — это ещё не главное, — возразил Скуратов. — Есть ещё у человека душа…

— Душа, верно, имеется, точнее сказать, сердце, — не очень охотно согласился Нечипуренко. — Вот взгляните лучше сами. Евдокимов Петр Саввич. Поступил бухгалтером на нефтебазу. В человеке ни сучка, ни задоринки. Пожилой, семейный, выговора не имел и не имеет, партстаж — восемнадцать годков. Прибыл к нам из Невинномысска. А какой приятный в разговоре человек! А какая тактичность, культурность! Сам мне сказал, что если вы сильно заняты и не можете с ним побеседовать, то он охотно подождет. Второй же непременно желает с вами говорить. Сказал, что из райкома не уйдет, пока вас не дождется. Коммунист ещё молодой, а гонора хоть отбавляй… По специальности архитектор. И к тому же, Степан Петрович, — тут Нечипуренко взглянул на дверь и понизил голос до шепота, — к тому же этот архитектор не кто иной, как сын Ивана Лукича…

— Да неужели? — удивился Скуратов. — Иван, значит, вернулся?

— Вернулся… Но ещё неизвестно, по какому делу он едет в Журавли, — продолжал Нечипуренко. — Я выпытывал, молчит. Что у него на уме, неведомо.»

— Ивану Лукичу звонил? "~

— Об отце и слушать не желает. — Почему?

— Да кто же его знает. — Нечипуренко развел руками. — Так что, Степан Петрович, надо нам подумать, как быть с этим сынком.

— Как быть? — Скуратов взял документы Ивана Книги, посмотрел на фотокарточку. — Приглашай молодого Ивана Книгу.

Нечипуренко вышел, не прикрыв дверь. Через минуту, заметно волнуясь, вошел Иван. Скуратов посмотрел на него. Перед ним был вылитый Иван Лукич Книга. То же скуластое лицо, тот же хмурый, неласковый взгляд и те же каштановые, падающие на уши волосы. Правда, глаза, смело смотревшие на Скуратова, были не карие, как у Ивана Лукича, а голубые, будто слегка подсиненные, и на широкой губе не видно так хорошо всем знакомых усов. Скуратову казалось, будто это сам Иван Лукич каким-то чудом сбросил со своих плеч лет тридцать. Скуратов протянул Ивану руку и не мог удержать улыбки. Ему хотелось обнять этого парня с тонкой, как у горца, талией и сказать: «Ты ли это, Иван Лукич? И как это тебе удалось помолодеть?»

Не обнял, а только пожал руку и сказал:

— Ну, Иван Книга-младший, подходи поближе, садись.

Иван подсел к длинному столу, покрытому кумачовой, в застаревших чернильных пятнах скатертью. Скуратов стал расспрашивать Ивана, в каких краях тот побывал и что намеревается делать в Журавлях. Иван протянул Скуратову сложенный вдвое пакет с письмом директора института. Точно такой же пакет лежал у него в кармане на имя Ивана Лукича. В обоих письмах содержалась просьба о том, чтобы будущему архитектору, студенту-дипломнику, едущему выполнять дипломную работу в родное село, были оказаны помощь и поддержка.

— Это хорошо, что будущий зодчий решил поразмыслить над тем, какими должны стать Журавли, — сказал Скуратов. — И мы, Иван Книга, поможем… А известно ли тебе, что Журавли теперь уже не те, какими ты их знал?

— Известно, поэтому-то я и приехал.

— О заслугах отца тоже слыхал?

— Этим, скажу правду, не интересовался.

— Напрасно. Твой отец потрудился здорово, и тебе это надобно помнить. — Скуратов хмурил брови. — Или все ещё обиду таишь на отца?