– Они тоже туда? – спросил Хусен.

– Ну конечно. В такой праздник там, наверно, и танцы будут.

Самого Мажи занимали, разумеется, не танцы. Ему бы только наесться до отвала.

У своих ворот стояла Эсет.

– А ты что здесь, Эсет? – спросил Хусен. – Видишь, все идут в Пседах! Пошли с нами?

– Нани не пускает меня. – Эсет захлопала метелками-ресницами – того и гляди, расплачется.

– Зачем же они тогда гармошку тебе купили?

Эсет пожала плечами.

– Там, говорят, не хватает девушек с гармошками, – пошутил Хусен. – Может, пирстоп пришлет за тобой фаэтон? Уж тогда-то, я думаю, мать отпустит тебя!

Эсет опять смолчала. Но по лицу было видно, что она уже сердится. А тут еще Мажи подлил масла в огонь:

– А может, за тобой и приедут. Кто еще, кроме тебя, сыграет «хаэца-обилла»?[54]

Вся обида девочки обрушилась на Мажи.

– Уж ты бы помолчал, плешивая голова! Тоже умник нашелся!

– Гусиные глаза! – огрызнулся Мажи, пониже натягивая свою старенькую шапчонку.

– Не старайся, не тяни шапку. Плешь твоя все равно видна.

Мажи покосился глазом, не находя, что ей ответить. Выручил Хусен. Он потянул за собой приятеля, напомнил, что надо торопиться.

– Спеши, тебя там заждались, – крикнула вслед Эсет, – хотят посадить тамадой! Но едва ли тебе удастся набить свой живот.

Мажи весь перекосился, обернулся назад, и неизвестно, что бы он сделал, если бы не Хусен.

– Ну что ты, Мажи, – сказал он, – будешь с девчонкой связываться? И вообще, зачем надо было про «хаэца-обилла» говорить? Ей же совсем недавно купили гармошку. За такой срок не научишься играть.

А в душе Хусен ругал себя. Это он все начал своими глупыми шутками.

8

В центре Пседаха собралось очень много народу, точно в базарный день. По обе стороны установленных вдоль площади столов сидели люди. На почетном месте восседали пристав, старшины и самые зажиточные люди из окрестных сел. Хусен рассмотрел среди них Саада и Соси.

Дальше устроились все остальные.

Поближе к именитым гостям и к тамаде ставили фаянсовые и фарфоровые тарелки, а дальше пошли глиняные чашки и даже деревянные, в которых замешивают тесто. Но какое имеет значение, в чем подадут, важно получить угощение.

У Мажи слюнки потекли, когда он увидел мясо.

В стороне сгрудились девушки. Нарядные, все в шелковых платьях и в шелковых же платках. Многие с гармошками. Звучит музыка. Тут же, как пчелы вокруг цветов, вьются молодые люди. Этим не до яств – им бы потанцевать, перекинуться взглядами, перемолвиться словом.

Но Хусену это ни к чему. Не думает он и о еде, хотя голоден. Глаза его прикованы к Сааду. Сообщить бы Хасану, что он здесь. Но как?…

На столы ставят кувшины, большие и маленькие бутылки с красным вином и так много стаканов, что кажется, будто их собрали со всего света.

Наконец поднялся пристав – хозяин пиршества. Хусен с удивлением посмотрел на его живот. Похоже, Сахаров уже выпил целую бочку – такое у него брюхо.

Пристав поднял руку. Все вокруг стихли.

– Налейте стаканы! – распорядился он.

Приказ выполнили не все. Старики не притронулись к вину. Пристав зло обвел их взглядом.

– Горцы!.. – крикнул он. – Граждане великой и могучей России!

На этот раз переводил какой-то молодой офицер-ингуш. Он это делал куда расторопней, чем Ази.

– Славному царствованию дома Романовых исполнилось триста лет!.. – продолжал пристав.

– Это он о ком же? – спросил соседа какой-то старик.

– А я откуда знаю! – услышал он в ответ.

– Это фамилия царей! Царь Николай тоже Романов, – пояснил человек, сидящий напротив.

Хусен старался не пропустить ни слова. Его ведь будут обо всем расспрашивать. К тому же и он слыхал, что в этот день должно быть от царя народу что-то хорошее. Но пока пристав все только славил дом Романовых.

– Вот уже триста лет, – выкрикивал он, – российское государство стоит как кремневый утес, побеждая всех своих врагов. И стоять будет вечно! Потому что правят им цари дома Романовых!.. Я поднимаю этот бокал, – наконец завершил пристав, – за императора-самодержца российского, короля польского, князя финляндского, за его величество государя императора Николая! Да здравствует Российская империя! Да здравствует государь!

– Да здравствует Николай-падишах! Да будет жить! – вторили приставу некоторые, а иные, как после молитвы, сказали «аминь».

Тосты следовали один за другим. И все славили царя и его дом, словно соревновались, кто лучше похвалит. Но люди ждали царских милостей, о которых, как они думали, должен объявить Сахаров. И потому жадно ловили лишь его речи. Едва он поднимался, все взгляды устремлялись на него. Хусен тоже ждал, и он с надеждой смотрел на пристава.

Мажи был занят своей заботой. Он добыл себе кусок мяса. Хусен не представляет, как это ему удалось. Наверно, уж очень он этого хотел.

Но… Внимание! Пригладив усы, снова поднялся пристав, и Хусен забыл о Мажи.

На этот раз было наконец объявлено, что царь издал манифест об амнистии: освободят заключенных, прекратятся гонения на тех, кто вынужден скрываться.

– Да продлятся годы его! – удовлетворенно сказал какой-то старец.

Двое-трое других воздели руки в молитве.

Но это не все! Люди мечтали: может, земли дадут.