Читаем Сыновья полностью

Кроме того, несколько экземпляров этого Воззвания были изъяты в помещении клуба членом губернского народного комиссариата т. Белопольским, занявшим помещение согласно постановлению Военно-Революционного комитета.

В момент введения Красной гвардии в помещение клуба там было какое-то собрание, чем администрация клуба нарушила постановление об осадном положения. Означенный ультиматум мятежного атамана Сотникова официально вручён революционному штабу.

Предлагаю: комитет правых эсеров заключить под стражу и возобновить дело о предании его революционному трибуналу за соучастие в вооружённом мятеже казаков».

Военно-революционный штаб не заставил себя долго ждать. У большевиков появилась возможность покончить с идейными противниками и одним махом обезглавить комитет правых социал-революционеров. На следующий день арестовали четырнадцать красноярских эсеров, а так же взяли под стражу казаков, оставшихся в городе.

Приехавший из Красноярска торгашинский протодьякон Устин рассказал Штибену об арестах социал-революционеров. Яков Матвеевич даже прослезился:

– Вовремя я ушёл с дивизионом. Иначе сидел бы в большевистской каталажке.

Он направился в штаб Сотникова. Сказал Ивану Перепрыгину, что хотел бы поговорить с атаманом с глазу на глаз. Ординарец попросил писаря Потылицына выйти покурить, оставив атамана наедине со Штибеном.

– Входите, Яков Матвеевич! Атаман ждёт вас!

Штибен, чуть приоткрыв дверь, боком протиснулся в комнату, где сидел Сотников.

– И вы знаете, что вменяют нашим товарищам, Александр Александрович?

Сотников удивлённо поднял брови:

– Да говорите же, Яков Матвеевич, чёрт возьми!

– Участие в вооружённом мятеже казачьего дивизиона. А за мятеж в условиях осадного положения их поставят к стенке! – со страхом пояснил Штибен.

Атаман взялся за голову. Долго сидел молча и о чём-то думал. Потом подпёр кулаком подбородок:

– Нет, Яков Матвеевич, нельзя!

Он говорил так, будто Штибен о чём-то просил.

– Нельзя жертвовать дивизионом ради их освобождения! Тем более, срок ультиматума истекает 31 января. Я не смогу им помочь. Нам не дадут даже подойти к тюрьме. Начнут расстреливать прямо на улицах города. Вероятно, ваши товарищи станут первыми жертвами нашего мятежа, – грустно сказал Сотников.

– А может, кто и выскользнет из объятий ревтрибунала! Ведь они не имеют никакого отношения к вашему мятежу, – ответил Штибен.

– Конечно, совдеповцам пока не по зубам достать меня и мой дивизион! А уж на мне-то они отыгрались бы в первую очередь. А вина правых эсеров определена: листовки с Воззванием в нашем клубе. Остальное – выбьют. Жаль ни в чём не повинных людей. И эсеров, и казаков, оставшихся в Красноярской станице. Хотя бы не тронули ушедшие по домам эскадроны нижнеенисейских станиц. Иначе рубки не избежать. Думаю, надо дать каждому казаку, каждому офицеру, каждому семинаристу возможность самоопределиться. Силком никого тащить за собой не буду. Не хочу терять мобильность дивизиона. А учащиеся полны романтики и патриотизма. По улицам походить с гимназистками, покрасоваться в отрицании существующей власти. Покричать дерзкие слова и погрозить кому-то кулаком. Ни стрелять, ни управлять лошадью не могут. Угодят под пули в первом же бою. Надо их вернуть в Красноярск. Пусть заканчивают учёбу. Дома родители, видно, места не находят.

Яков Матвеевич Штибен встревоженно смотрел на Александра Александровича. Он заметил, внутри атамана борются противоречивые чувства. Казалось, что атаман сомневается в ранее принятом решении.

– Я впервые вижу вас, Александр Александрович, таким растерянным. Вас, по-моему, одолевают сомнения в выбранном пути. Ситуация не из лёгких, но не тупиковая. Надо освободиться от части ополченцев и идти на юг, туда, где много казачьих станиц. Прояснить настроение станичников и действовать по ситуации, складывающейся в Красноярске. Казакам заниматься домашними делами, но порох держать сухим.