Читаем Сын Сарбая полностью

— И без тебя знаю. Лучше слушай. Ты его, наверно, видел только верхом на лошади, когда он проезжал через наш кыштак. Помнишь, все в школе говорили: «Герой, герой едет!» Он, может, и правда настоящий герой, но только если герои войны все такие, то это плохо. У Ахунбаева не оказалось на груди ни одного ордена и даже медали. Я со всех сторон глядела, глядела — думала, что, может быть, спрятались под лацканом пиджака. Наш усатый Закир со своим «Знаком Почета» и с медалью отличника животноводства казался гораздо важнее, но ты даже не поверишь, Дардаке, — наш Закир стал меньше ростом. Он ведь правда был всегда высоким? А в этот раз, когда спешился и стал рядом с Ахунбаевым, оказалось, что гораздо ниже. Или он нарочно становился в ямку, я не знаю. Наверно, не хотел казаться выше секретаря. Началось собрание. Восемь мужчин, из приезжих двенадцати, говорили по очереди и долго призывали еще лучше работать. Сперва председатель райисполкома, потом заместитель, потом завсельхозотделом, за ним главный агроном и главный зоотехник и кто-то еще главный. До нашего Закира очередь не скоро дошла, он немножко нас всех хвалил — и женщин-доярок, и твоего папку, и тебя немножко. После Закира дали слово твоему отцу, который так стеснялся, что не сказал даже, сколько обязуется получить телят и сколько молока от каждой коровы и какой жирности. Ему сделал замечание Закир: «Надо, товарищ, брать конкретные обязательства, а не отделываться общими словами». Но все равно твоему папке больше всех аплодировали. И тут он вдруг возьми и скажи, что все лето строил коровник, а настоящим пастухом-скотником был ты. Вот когда поднялся шум. Женщины стали кричать: «Верно! Наш Дардаке хорошо заменил отца, ушедшего на строительный фронт». — «А где этот озорник сейчас?» — спросил секретарь. И когда ему объяснили, что ты возишь айран косцам и уборщикам, и что тебе только тринадцать лет, и что ты хороший ученик, секретарь райкома вдруг взял слово. Вот тут-то я и заметила, что у него нет ни одного орденочка…

— А ленточки? — спросил Дардаке.

— Какие еще ленточки?

— Эх ты, девчонка! Не знаешь? Наше правительство для тех, которые имеют скромный характер, выпустило специальные шелковые ленточки на колодках, каждая со своим цветом. Если не хочешь ежедневно носить свои ордена — они же тяжелые и мешают работать, кроме того, их можно потерять, — ленточки их заменяют. Были у Ахунбаева ленточки?

— У него флажок был красный — депутатский значок. И много-много каких-то цветных черточек… Ой, ты бы слышал, что было, когда секретарь стал хвалить тебя за старание, назвал достойной сменой! Все как захлопают в ладоши, а мама твоя даже всплакнула от счастья. Я за тебя так волновалась и гордилась… немного. Но ты не очень воображай… Больше всех аплодировали не тебе, а моей маме. Она взяла слово после секретаря райкома, потому что он пригласил женщин высказаться. Ты бы слышал, как мама смело критиковала! Слушай, что сказала: «Вы, начальники, стоите тут на зеленом лужке, боитесь зайти в юрты скотоводов. Вам бы только покрасоваться в президиуме. Пойдите-ка лучше и посмотрите, как живет такой скромный труженик, как Сарбай, который всю войну работал на танковом заводе, а теперь пасет лучшее молочное стадо колхоза. Уже больше двух лет, как кончилась война, неужели мы не имеем права зарезать на мясо бычка или овцу, чтобы накормить наших людей? Скажите председателю: если бы почаще заглядывал на джайлоо, он бы узнал, что за все лето мы поели мяса один только раз — когда Дардаке поймал дикого козленка. Но разве только мяса мы хотим? В других колхозах давно провели на джайлоо радио, и люди слушают газетные новости и разучивают послевоенные песни. А в чем мы ходим? На нищих походить стали. Неужели нельзя позаботиться, чтобы к нам приезжали передвижные лавки? Текстильные фабрики давно работают не для армии, а для населения. В городах женщины стали одеваться по моде. Сами-то вы одеты хорошо». Секретарь первым захлопал в ладоши. За ним — все. Усатый Закир так хлопал, что руки у него стали красными, как гусиные лапы. Потом развязали тюки, раскрыли ящики. Тебе и твоему папке дали в премию двадцать четыре метра диагонали, моей маме — ситцу, дедушке Буйлашу — халат, старой Сакинэ, которая ворчит больше всех, подарили примус и обещали, что теперь к нам на джайлоо будут аккуратно возить керосин. Кроме ударников, и другим стали раздавать разные товары без денег, в счет трудодней. Все расписывались в длинных ведомостях, и не было почти никого, кто не получил хотя бы мыло, стиральный порошок или одеколон. Я спросила у секретаря комсомола Турганбaя, почему нам не возят сюда книжки для чтения. Он мне ответил, что вот вступишь в ряды комсомола и тогда возьмешь на себя нагрузку библиотекаря. Я согласилась.