Читаем Сын Пролётной Утки полностью

Ну, со стенами все было понятно, у них один принцип – стоять вертикально и не падать, а из чего эти вертикали будут сотворены – вопрос номер два, зависит от кошелька; с оборудованием дело обстояло хуже…

В советскую пору в одной только Московской области, например, работало 278 птицефабрик, – при Борисе Николаевиче не осталось ни одной. От оборудования, новейшего по той поре, даже гаек не нашли – все растворилось в деревенских хозяйствах. Где взять производственную цепочку, из каких составных частей слепить и создать «куриный поток», от проволочной клетки до упаковочной машины, которая ставит на яйца штамп «Сделано в Недюревке» и укладывает «фрукты» в коробки?

Оборудования такого не было, куда ни кинь взгляд, в любую сторону России, на просторы любой губернии – ничего не найдешь. Пусто. Не было «куриных потоков», ни старых, ни новых – ник-каких.

Пришлось обратить взгляд в Европу, а когда и с Европой, в частности с Голландией, ничего не получилось – на Японию. «Край краев земли», как оказалось, тоже любит иногда лакомиться свежими куриными «фруктами», как говорили в начале прошлого века, а еще более – разными кулинарными обмазками, особенно в жареве, ели рыбу в кляре, курятину с яичным муссом, вместо гарнира подавали нашлепки из желтков, осьминогов с гарниром из мелко накрошенного печеного белка, минтая с желтковыми блинчиками и так далее… В общем, коли уж не везет в Европе, то пусть повезет в Японии.

Тем более, штат уже был набран – сорок пять живых душ вместе с кошкой Пусей, любимицей жены Ковтуна Светланы Васильевны.

Японского языка Ковтун не знал, знал другие языки, европейские, английский и французский, и этого было вполне достаточно, чтобы объясниться в игрушечной островной стране, понимать ее жителей и вести деловой разговор с сотрудниками фирмы «Кавасаки», да, собственно, не только с ними, а и с самим господином Кавасаки, владельцем компании, безукоризненно одетым японцем с внимательными глазами, не упускающими в собеседнике ни одной мелочи – ни в речи, ни в одежде, ни в жестах, ни в движениях, ни в манере поведения.

Интересный был человек Кавасаки-сан, не менее интересный, чем Ковтун, – похоже, оба могли распознавать людей по незначительным мелочам, по тому, как собеседник держит сигарету в руке, как поправляет платок, вложенный в нагрудный карман пиджака – с откляченным мизинцем или нет, как берет хлеб с тарелки и какая у него речь – скорая, захлебывающаяся, с проглатываемыми буквами и даже словами или же размеренная, четкая, с железными нотками, что за булавка воткнута в галстук, натуральный в ней камень или искусственный, и так далее.

Это целая наука – читать текст, который не написан, не озвучен, но тем не менее преподнесен собеседнику.

Просьба продать «куриный конвейер» в Россию особого восторга у господина Кавасаки не вызвала, хотя лицо оставалось доброжелательным, уголки рта растянуты в приветливой улыбке: все-таки Ковтун был гостем, а законы гостеприимства на Востоке общеизвестны, тут умеют принимать чужеземцев, поить и кормить их, – впрочем, как и подсыпать в еду яд.

Словом, Кавасаки принадлежал к людям, которых надо было обязательно разговорить, развернуть на сто восемьдесят градусов и постараться обратить в свою веру; задача трудная, но иного пути у Ковтуна не было, только этот. И никто ему – ни государство, ни друзья, прорвавшиеся во власть, не помогут, – даже обращаться бесполезно, осознание этого рождало внутри горькое чувство, какую-то немоту, которая глушила внутри все слова – все до единого, вот ведь как…

Тех, кто неосторожно обращается наверх, ныне бьют и плакать не дают, это стало законом. Все в обществе российском изменилось, расползлось, старые ориентиры сгнили, возникли новые, ранее неведомые.

Раньше властителями общества были умы, сейчас стали кошельки. Это также надо было учитывать в любом, даже незначительном разговоре с Кавасаки-саном.

Вечером Кавасаки пригласил гостей на ужин – отведать рыбных японских блюд, выпить сливового, гранатового и ежевичного вина – кому что понравится, полакомиться тушеным осьминогом, трепангами, похожими на больших гусениц, океанской зеленью, опасной рыбой фугу, десятком других кулинарных изысков, которых ни в Европе, ни в Москве не попробуешь.

За столом собрались русские, приехавшие с Ковтуном, немцы и несколько человек деловых японцев, готовых к расширению контактов с Москвой. Хотя вести, приходившие из России, настораживали их, – народ, живший в Советском Союзе ранее, переродился, и японцы, занятые делом, не знали, как к этому относиться – слишком уж все изменилось, старые приоритеты исчезли, многое сделалось непонятным. И наркотиками в России начали увлекаться, и СПИД объявился, а вместе с ним – десятки других плохих болезней, и мужики стали жить с мужиками, как раньше жили с женщинами, и бандиты, вооруженные боевой техникой, подобно воинским соединениям, возникли – эти люди могли дать бой кому угодно, даже регулярному войску…