Читаем Сын Пролётной Утки полностью

Город был залит светом, его буквально утопило в своей плоти море электричества, горело все, что имело подключение к проводам и розеткам… Особенно ярко были освещены окраины.

Электростанция в Суруби – местечке, расположенном километрах в сорока от Кабула, работала на полную мощность, все электричество шло в основном в афганскую столицу, денег за энергию ни с жителей, ни с беженцев власти не брали, – беженцев, кстати, было очень много, более миллиона человек, и неведомо было, с кого можно и нужно требовать круглые суммы в афгани или в долларах, а кого надо пожалеть и не брать вообще ни копейки.

Павлов позвонил дежурному, и тот выслал к особняку уазик с водителем и автоматчиком. Комендантская машина считалась самым лучшим, а точнее, самым надежным транспортом – по уазику комендатуры дриши вряд ли будут стрелять – постесняются… Без надежных стволов выбираться в город было опасно, а для того, чтобы в укромном месте найти пару бутылок водки, – тем более.

Лучше всего было, конечно, поехать в район, где располагался технологический институт… Во-первых, в институте жили русские «мушаверы» – советники, во-вторых, по соседству имелись точки, где можно было купить приличный товар и прежде всего – довольно чистую «ватановку».

«Ватановка», или кишмишевка, – это местный самогон, который гнали из сушеного сладкого винограда. Весь остальной алкоголь, появляющийся в Кабуле, был хуже «ватановки».

На поиски спиртного отправились именинник – Горохов решил лично проследить за приобретением кишмишевки, – и Логинов, как самый молодой из разведчиков, лишь недавно получил звание капитана… По поводу Горохова народ воспротивился было – не гоже виноватого отрывать от стола, но тот заявил, что ему очень важно посмотреть на ночной Кабул, поскольку он собирается для газеты делать репортаж о жизни афганской столицы в разное время суток.

Ветровое стекло комендантского уазика украшал ночной пропуск, дриши, видя его, лишь приветственно вскидывали руки – ни одного выстрела, слава богу, не прозвучало.

На площади около политехнического института, в сотне метров от центральных ворот находилось ресторанное заведение типа забегаловки, которое русские называли конюшней; владел заведением длинноносый человек с печальными глазами и ускользающим взглядом по прозвищу Косой.

Несмотря на то что лик Косого был печален, с губ его никогда не сходила улыбка, – он улыбался при всех ситуациях, даже когда в трех метрах от него взрывалась граната или грабители с автоматами в руках требовали открыть кассовый ящик с деньгами.

Улыбка расползлась по его лицу от уха до уха, когда Горохов вместе с Логиновым вошли в заведение, которое Косой называл рестораном, железная вывеска, висевшая над входом в конюшню, была украшена надписью «ресторанt», с английским «t» на конце.

Каждый в непростую военную пору жил, как мог, Косой жил именно так – глядел и на Советский Союз и на Запад с равным поклонением, подчеркивал, что в одинаковой степени принадлежит обоим «сторонам света».

– Прашу, прашу, – с приятным рокотком проговорил Косой, провел рукою по пространству, – заходите, догогими гостями будете.

Логинов поздоровался, бросил быстрый взгляд на людей, сидевших в зале конюшни, пахнущем жареными орехами. Народу было немного, человек пятнадцать; что интересно – длинных крестьянских рубах не было видно, в основном собрался говорливый городской народ, в темных немарких пиджаках, хотя человек четырех неплохо было бы сдать в комендатуру на проверку: очень уж похожи на душманов, состоят на коште у Гульбеддина Хекматиара или какого-нибудь другого разбойника, отличившегося в налетах на советские заставы в горах, а теперь отпущенных в город за успехи в мокрых делах… Они отличались от других посетителей Косого тем, что очень уж плотоядно начали поглядывать на появившихся здесь русских.

Но если и есть у них что-нибудь злобное, связанное с налетами, то в конюшне они не будут реализовывать свои планы, это не принято: коли люди вошли в помещение и поздоровались, то их теперь охраняет кров, под которым они сейчас находятся, в данном разе – кров Косого, а вот когда выйдут на улицу, то в них уже можно будет стрелять. Даже нужно…

Таковы законы здешнего гостепреимства.

Следом за Логиновым в конюшню вошел автоматчик. Капитан поставил его у дверей и сказал:

– Стой тут! Карауль нас!

Косой выразительно глянул на капитана, потом перевел взгляд на Горохова, автоматчика он словно бы и не заметил, вернее, постарался не заметить, спросил:

– Чего желаете?

– «Ватановки».

– Хорошее дело, – похвалил Косой, понимающе наклонил голову.

– Только вот что, саксаул, – Логинов вскинул левую руку с оттопыренным большим пальцем, – «ватановка» должна быть высшего качества. У нас праздник.

– Момент! – Косой повысил голос и призывно щелкнул пальцами. – Эй!

К нему мгновенно подскочил мальчишка в яркой рубахе и расшитой театральными блестками бархатной жилетке. На маленьком жестовском подносе, привезенном Косому кем-то из московских клиентов, стояла бутылка с напитком желудевого цвета и пара простых граненых стопок.