Читаем Сын Пролётной Утки полностью

Сил уже совсем не было – вытекли, истаяли, руки дрожали, хотя руль продолжали пока держать твердо. Грудь раздирало изнутри что-то железное, кромсало в клочья все, что там было – легкие, сердце, печень. Но вот какое дело – недаром изо рта выбило мокрый тычок – за упадком сил последовало некое возрождение, которое уже было знакомо по лыжным гонкам (хотя какие там гонки, гоняли-то мы с черепашьей скоростью, цель была одна – лишь бы дотелепаться до финиша) – пришло второе дыхание.

Боль ушла куда-то вовнутрь, затаилась там, грудь обожгло радостное, сияющее – уйду все-таки от волков, обязательно уйду. Хотя радоваться было еще рано.

Дорога по-прежнему шла под уклон, она, кажется, была нескончаемой, все катилась и катилась под колеса велосипеда. И вот еще какая нехорошая вещь – перед самым Семеньком, а точнее – перед фермой, дорога спрямляла свой бег, делалась ровной и плоской – никакого тебе уклона, на котором можно держать скорость. Как бы там, на подъезде к ферме, не споткнуться, не завалиться на волков…

А ведь здесь меня волки возьмут. Совершенно точно возьмут. Как пить дать.

Стук лап делался все бешенее и громче – волки тоже чуяли деревню, да что там чуять – знали они ее, как собственную шкуру, хорошо знали-ведали, что им дороги дальше не будет, можно нарваться на злых и неуемных в своей лютой ярости, в ненависти к серым разбойникам деревенских собак, и хотели использовать последний свой шанс. Было даже слышно, как вожак, пытаясь дотянуться до велосипеда, – да какой там до велосипеда – до человека! – звучно щелкал резцами, выбивал изнутри задавленное рычанье, подпрыгивал и снова втыкался лапами в снег.

– Н-не-е, н-не возьме-ете-е, – крутил я головой, не желая сдаваться, не желая думать, что перед семенецкой фермой будет ровный участок, – не-е-е, – вырывался из груди протестующий хрип, – н-не возьме-ете-е!

Под колесо попала какая-то обледенелая колтышка – кусок мерзлой земли, руль шибануло в сторону. Еле-еле я его удержал. Но все-таки удержал. Началось. Вот он, первый шар. Волки словно бы почувствовали слабину, наддали, желтые злые глаза заблистали еще сильнее, не мог их уже забить снежный свет, – сейчас достанут! Но нет – я тоже, подстегнутый этим блеском, а еще больше – секущим страхом, наддал и опять – в который уж раз – слился в единое целое с велосипедом, заблажил, закричал громко, во весь голос, надеясь, что меня услышат в деревне. Должны же были меня услышать, должны – ну, люди добрые, услышьте! – иначе быть не может…

– Э-э-э-э… Помоги-и-ите! – покатился над землей долгий страшный крик.

Этот крик заставил дрогнуть даже мелкий твердый снег, всколыхнул небо, в котором, как сор в воде, медленно задвигались мелкие колкие звездочки – вона, и до них дошло, вызвал ветер и поземку, а волков не испугал – наоборот, сил прибавил – они притерлись уже почти вплотную ко мне. Эх, хотя бы железяку какую-нибудь в руки – треснул бы по кумполу, по сопатке настырного вожака… Может, ногой его лягнуть? Вцепится, зараза, зубами, тогда не скинуть.

Такая злость, такая решимость возникла во мне, что я, хрипя что-то невразумительное, решил – за «так» меня волки не возьмут, все равно одного с собою на тот свет отправлю – руками хребет передавлю, сломаю, зубами горло перегрызу, но не дамся. Ах, фашисты, ах, фаш-шисты… Слезы вспухли во мне, обидно сделалось – ну неужели ни за что ни про что придется сгинуть? В десяти шагах от родного Семенька, где люди, моя бабушка, защита и кров? В наше-то время?

А что наше время? Недавно отгремела война, люди еще не забыли запаха крови и, думаю, отнесутся к тому, что меня не будет, довольно спокойно (кроме, конечно, бабушки) – одним человеком больше, одним меньше: какая разница? Так мне, во всяком случае, казалось в те страшные минуты.

– Э-э-э-э… Помоги-и-ите-е! – снова понесся-покатился крик. Словно бы другой человек кричал, а не я.

В ответ вдруг где-то далеко, но довольно отчетливо, угрожающе ударил выстрел. На волков этот далекий выстрел подействовал – дробный громкий перестук, подчиненный какому-то своему зловещему ритму, вдруг сбился, на какое-то мгновение увял, и этого мгновения мне оказалось вполне достаточно, чтобы на метр-полтора оторваться от погони – только снежная пороша из-под скрипучих шин старенького БСА брызнула в морды преследователям.

Но длилось это недолго – под колеса словно бы бревно попало – опять замедлили велосипедные «ноги» свой бег, увяла их скорость. На смену злой решимости вновь пришел страх. Страшно мне стало, очень страшно. Все страхи, что приходили ранее, – просто мелкое, сродни недоразумению, не больше. Верно ведь говорят, что когда страшно бывает – человек в костяшку обращается, с головы до ног холод его пробивает, а пробьет – тело сделается дряблым, мозг отупеет, руки-ноги перестанут слушаться, гни их, словно проволоку, в разные стороны, режь, кромсай – что хочешь, словом, делай, а человеку они уже не подчиняются.