Читаем Сын Яздона полностью

Сотрапезников было достаточно, но, поглядев на них, хозяин не много мог от них ожидать, были смелыми для миски, скорые для разговора, они выглядели не особенно рыцарски.

Разговор сразу начался о том молодом медведе, которого охотники взяли живьём, и после полудня хотели его затравливать псами, за огорождениями. Эту забаву Павел очень любил, если не было охоты.

День делался жарким. Ехать из дома в лес никому не хотелось, ждали дня.

Епископ, в соответствии с привычками, поев и выпив, садился дремать какое-то время, иногда ложился на минуту.

Только он сомкнул глаза и собирался к этому послеобеденному отдыху, а толпа расходилась, ища тени и холода, челядь же подбирала остатки за господами, когда сразу затряслась, загрохотала громко земля.

Ксендз Павел сразу вскочил на ноги и выглянул.

Дом окружали вооружённые люди, а в сенях Качор, крича, уже с кем-то сражался.

Епископ как можно живее бросился к задней двери, видя, что на него действительно напали, как ему с утра предсказывал слуга, но, отворив её и устремляясь вперёд, он попал в руки людей, которые стояли, поджидая его. Хотя он отчаянно оборонялся, они превосходили его числом, быстро схватили и повели с собой.

Ему даже было нечем накрыть голову, на нём была лёгкая накидка из-за жары, а на ногах мягкие скоржени, в которых он ходил по дому.

Громким голосом он звал Качора и своих, но того первые входящие уже скрутили в сенях, а все люди епископа разбежались.

Безоружные рыцари, потому что оружия под рукой не было, понеслись в лес, двор спрятался в башнях и сараях, челядь легла за заборы и в ограды.

О защите и думать не могли, и было некому.

Отряд, высланный на захват епископа, насчитывал более полтораста человек, отлично вооружённых и так обученных Лешеком, что вдовойне более сильный отряд не был бы для них страшен.

Неподалёку стояла приготовленная карета, потому что на коне, хотя ксендз Павел ещё выезжал на охоту, уже в более дальнюю дорогу взять его было нельзя. Возраст и тучность не позволяли. Вооружённые люди подняли его на руках, бросили в карету, с обеих сторон сели для охраны трое молодчиков.

Карета живо покатилась, окружённая вокруг частью отряда, когда тем временем остальная его часть, согласно обычаю, грабила дом и забирала из него самое лучшее.

Связанный Качор вымолил, чтобы его для служения епископу взяли с собой; ему дали коня, которого окружили два человека, а руки его связали.

– Поставил на своём, – подумал Качор, который никогда не давал пасть себе духом. – Епископа не казнят, но отсидит хороший пост и похудеет немного.

Те, что их сопровождали, не скрывали, что имели приказ снова везти ксендза Павла в Серадзь, где замок был сильный, сбежать из него было трудно, а достойному узнику могло быть достаточно удобно. Замок ныне был заброшен.

В первые минуты епископ вырывался, проклинал, ругался, угрожал, но после этой вспышки взял себя в руки, успокоился, молчал. Те, что его везли, сколько бы раз не глядели ему в глаза, предпочли бы ругань, чем взгляд. Молча отворачивались от него.

Волк, когда его поймают в яме, страшней не смотрит.

Качор, восстановив хорошее настроение, на полдороге уже смешил своих стражей, которые ему за это ослабили верёвки.

В Серадзе уже всё было приготовлено для приёма епископа. Увеличили гарнизон пустынного теперь замка, а старшим над ним был назначен любимец Чёрного, Желислав Каниова, больше привыкший держать солдат в поле, чем стеречь пленника и замок.

Введённый в то же самое помещение, которое когда-то занимал, сломленный поспешной дорогой епископ бросился на твёрдую лавку и долго оставался в каком-то оцепенении.

– Меня всегда побеждают, всегда побеждают! – повторял он в духе.

Эта мысль доводила его до отчаяния, кипела в голове, раздирала грудь. Столько сил, потраченных впустую, столько хитрости, разума, времени, денег, напрасных, пустых жертв! Он имел дело с более слабым, чем он, неприятелем, а справиться с ним не мог! Значит, в чём покоилась тайна победы?

Он не хотел допустить, чтобы она лежала в справедливости дела, он верил только в силу.

Среди этих горьких раздумий Качор, который выпросился служить ему, вошёл с людьми, несущими необходимые вещи, постель и что должно было служить для удобства. Епископ, к которому ему в дороге приблизиться не позволили, не знал о нём и удивился, заметив рядом с собой одного оставшегося, верного слугу.

Он занимался той постелью, даже не разговаривая при чужих – исполнял свою обязанность молча. Ксендза Павла немного утешило то, что он был с ним, потому что хитрый человек мог быть ему полезен. Качор был столь благоразумен, что не напоминал ему, что с утра в день заключения говорил о своих снах и предчувствиях.

Только когда чужая челядь разошлась, он сказал:

– Отдохните тут, ваша милость, а надежда на Бога, долго это не продлится.

– И мне они дорого за это заплатят! – прибавил ксендз Павел. – Если только жив буду! Клянусь ранами Господа, так это им не пройдёт! Нет! Второй раз Лешек меня сажает в тюрьму! На его шею я возлагаю обиду свою и костёла.

Замолчал.