— Сейчас, сейчас… Слушай. «Мокрые галки и вороны…» Вот, вот… «Скучно на этом свете, господа!» А? Как сказано? И когда сказано? Сто пятьдесят лет назад! А правда! Сейчас кто так напишет? Э-э-э! Я их, современных, по последней странице проверяю. Скуки нет! Сплошной оптимизм… А ведь скучно, Миша! Ску-учно в жизни. Правду классик писал. А почему скучно? Потому что из всего дефицит сделали. Нужную вещь попробуй купи! А? Купи! — В глазах его вспыхнул горячий, едкий огонек. Он заходил по комнате нервным пружинистым шагом, остановился, шлепнул ладонью полированный бок шкафа. — Во! Взять хотя бы мебель! Сколько этот гарнитур стоит, это ладно! А сколько я переплатил, чтобы его достать? Заскучаешь!

Голос Филецкого подсел от жаркой хрипотцы, глаза блестели. Он мерил шагами комнату и все никак не мог успокоиться, словно жгла его какая-то зудящая, неведомая Мишане обида на весь мир. И, глядя в его разгоряченное лицо, Мишаня томился в неловком смущении, словно мастер говорил с ним на незнакомом языке. Мишаня старался понять этот язык, но понять не мог. Потому что то, о чем говорил и чем мучился мастер, никогда не говорили и не мучились ни Мишаня, ни отец с матерью, ни дед Прокопий Семеныч. Спокойные и понятные их голоса, звон кузнечных молотков в чистой и ясной для Мишани жизни держали душу его на крепкой защите.

Филецкий положил на место книгу, уселся в кресло.

— Ладно, Михаил Петрович! Все это разговоры. Дело надо делать… Ты отдыхай, если хочешь. А я поеду!

— Ас чего ты взял, что я устал?.. Я не устал.

7

Хорошая штука — мотоцикл! За день весь район обколесить можно и до областного центра добраться. Но в область ехать нужды не было. На окраине города Филецкий свернул на обочину, густо обросшую дикой сиренью, и, спугнув сумеречную тишь, помчал по плотной пыли грунтовой дороги. Тускло блеснуло мутным стеклом озерцо, пахнуло свежестью, вольным простором.

Мишаня, сощурясь, глядел на дорогу, увидел, как выглянули застенчиво из-за сиреневой глуши зарослей белые стены и побежал навстречу дом не дом, теремок, с балкончиком-лодочкой, под цинковой кепкой крыши. Две колонны кокетливо подпирали ажурный навесик над крыльцом. Задняя стена понадежней имела опору, прислонилась к холмистому склону. Словно и не люди этот дом поставили, земля вытолкнула из дремучей своей глубины, но до городских собратьев не донесла, оставила красоваться на вольном приволье для своей утехи. Окна домика мерцали чистой прохладой. И весь он издалека казался праздничным и таинственно-манящим: заходи, мил человек! Гостем будь в моих стенах!

Но вблизи, когда подъехали ко двору, увидел Мишаня, что домик-теремок был еще не обжитым. На свежей, неутоптанной земле лежала груда кирпичей, разворошенный глиняный холмик, привозной песок и свежевыструганные, щекотно пахнущие скипидаром доски. Казалось, что здесь, во дворе, только что, может, минуту назад творилась работа. Казалось, невидимые строители, испуганные мотоциклетным шумом, притаились в зарослях сирени, глядят-поглядывают на приезжих.

Филецкий заглушил мотоцикл, оглядел дом с радостной завистью:

— Красаве-е-ец! Все удобства! — И шагал во двор, ловко перепрыгивая строительный мусор. У квадратной ямы придержал за рукав пиджака Мишаню. — Не свались! Здесь бассейн будет…

— Купаться, что ли?

— Ну а для чего же? — усмехнулся мастер. — Красиво жить не запретишь!

Но на вопрос Мишанин, чей это дом, не его ли, мастера, ответил, что нет, не его:

— На такие апартаменты копейка нужна!

Вытащил из кармана связку ключей, открыл дверь. Врезной замок приветливо щелкнул; словно ждал и дождался послужить вечерним гостям.

Запах масляной краски, олифы, опрятный дух новизны жил в комнатах. Филецкий включил фонарь, принес со второго этажа две керосиновые лампы, и в доме стало светло и по-домашнему уютно. Две тени: Мишанина — поменьше, Филецкого — подлиннее — вздыбились на стене. Пол под ногами жалобно поскрипывал, не привык еще терпеть тяжесть человека. Филецкий принес из коляски инструменты, начал разматывать проволоку, объяснил Мишане, что их задание провести проводку не во всех комнатах, конечно, а сколько можно успеть за вечер. Лицо у него было по-деловому озабоченным. Начал насвистывать знакомый мотивчик.

Мишаня вспомнил старушку — обладательницу холодильника из Лебедевки. Сейчас бы, наверное, сделала замечание, чтобы не свистел, раз икона в углу висит. Но в этом доме иконы не было. Стены были неоштукатуренные, обитые крест-накрест дранкой. Так что хочешь — свисти, хочешь — пой. Не возбрайЛется. Принялся помогать. Хотя, по правде сказать, проводкой света он раньше не занимался, но разобрался, дело немудреное. Да и Филецкий на подсказку не скупился. Прищурившись, на глаз делал разметку, с маху, одним ударом вбивая изоляторы. Трогал натянутую струной проволоку, будто выставлял на контрольное обозрение неведомому хозяину.

— Главное дело — качество! — ораторствовал Филецкий. — Главное, на совесть!

Мишаня промолчал. И вдруг настороженно спросил мастера:

— Слышишь?