Читаем Свобода от смерти полностью

Работа с этой книгой позволила мне интуитивно выработать медитативно-созерцательный способ погружения в смысл изложенного, то есть я научился читать не глазами, не умом (то есть не критически), а каким-то иным способом. Каждую прочитанную цитату я как бы пропускал через собственное сознание целиком, и тогда являлась суть, которая выпадала в осадок. Если не удавалось получить «осадок» с первого прочтения, то операция повторялась до тех пор, пока цитата не становилась прозрачной. Это было серьезным достижением. Однако воспользовался я им много позже.

В этот же период я пробовал подступиться к Достоевскому, но дальше «Записок из мертвого дома» не продвинулся — мрачно все и до отвращения знакомо. Открытием для меня стал Михаил Булгаков. Я по-новому прочитал «Мастера и Маргариту» и буквально проглотил «Собачье сердце», «Роковые яйца», «Дьяволиаду».

Мучительное рабство

Весна. На пороге тридцатитрехлетия в моей жизни начался почти десятилетний период обращения к поэзии. Я вдруг почувствовал в себе поэтическую силу и жгучую потребность переложить свое внутреннее состояние на язык поэзии. Это пришло как наваждение, все во мне словно ждало этого момента. Сказочный и мучительно-сладостный мир поэзии поглотил меня целиком. Все началось с обращения к Природе и с любовной лирики. В течение полугода стихотворная техника была освоена, и во мне укрепилось чувство поэтической свободы. Однако появилась зависимость, которая позже обернулась сладким, обволакивающим и одновременно мучительным рабством. Я попал в ловушку, выбраться из которой было уже невозможно, да и не хотелось — вирус собственной гениальности сделал свое дело. Писать стихи я мог в любых условиях — на работе в окружении любопытствующих сотрудников, в метро, дома в окружении раздраженных и насмехающихся родственников, идя по улице, гуляя в парке с маленькой дочерью, лежа на диване, днем и ночью. У меня появилось множество записных книжек и маленьких блокнотиков с записями, которые я всюду носил с собою. Параллельно с чисто творческой работой я занимался изучением биографий Пушкина, Баратынского, Фета, Блока, Есенина, Пастернака, Цветаевой, Маяковского, Ахматовой и многих других.

Говорить что-либо о творческом процессе людям, не прочувствовавшим его собственной кожей, не имеет особого смысла, а тем, кто испытал поэтические озарения, это и так понятно. Одно могу сказать — при концентрации на выбранном предмете из пространства над головой мгновенно входит в сознание нечто вибрирующее, цельное, законченное, ритмичное, но без слов, и нужно быстро (в течение считанных секунд) выразить это словами, но без вмешательства рассудка. Если удается это сделать, то все в порядке, если же не успеваешь вовремя, то с вмешательством рассудка теряется первоначальный аромат посетившего озарения и ценность строк, снижается их адекватность посетившей тебя вибрации. Отсюда мучительная неудовлетворенность. Вот вся хитрость. Научить процессу переложения вибрации в слова, естественно, невозможно — это от Бога.

Именно благодаря поэзии я впервые познакомился, а впоследствии сроднился с миром озарений как поэтических, так и научных. Банально звучит, но факт: вся внутренняя жизнь этого периода — в моих стихах. Что-то добавить к написанному невозможно. Могу позволить себе лишь некоторые комментарии.

Тема любви, точнее, ее ускользающего движения целиком охватывает два стихотворных цикла — «Круги на воде» и «Ты — остров мой необитаемый…» (История любви). Стихотворные обращения к конкретному человеку нельзя расценивать только как акт личной любви — за конкретной личностью всегда (в случае настоящей поэзии) стоит нечто большее, невыразимое, но отнюдь не безличное.

***

***

***

За личным «я» стоит Вселенская Сила, слияние с которой сулит освобождение, и в то же время Она постоянно ускользает, приводит в раздражение, подтачивает жалкие собственные силы, но неодолимо манит и сияет своей неистощимой загадочностью.

В личном плане «Круги на воде» — отражение моей жизни до «поэтического периода», а «Остров» — его начало и развертывание.