Читаем Свинец в крови полностью

— Нет, — ответил он, по-прежнему идя к ним. — Эти типы — сущая погань. Дрянь, каких мало. Походы на матчи — для них культурное мероприятие. В футболе они не разбираются, их дело — уличные драки. Они воспринимают игру как разминку перед главным спортивным мероприятием — охотой за болельщиками другой команды. Сам понимаешь, к ним в лапы лучше не попадаться. Мерзавцы вроде них водятся на всех стадионах. Здесь они просто немного больше выделяются, чем в других местах. Руководство клуба уже давно пытается их выселить, но каждую неделю они все равно появляются на одном и том же месте. Интересное явление с точки зрения антрополога...

— Плевать мне на антропологию, Серджо. Зачем ты меня сюда привел?

— Не заводись, Алекс. Я их тоже не люблю, но они могут быть нам полезны.

От бритых нас отделяли каких-то два метра. Тененти выглядел все таким же невозмутимым. Я старался замедлить шаг, мне все меньше хотелось следовать за ним.

— Откуда ты знаешь этих ребят? — спросил я.

— Ну, можно сказать, мы много раз встречались на поле боя. Подожди меня здесь.

Тененти подошел к группе. При его приближении человек, сидевший у самой лестницы, великан с бритым черепом, на котором был вытатуирован огромный кельтский крест, встал и сунул руку в карман куртки. Не требовалось обладать даром ясновидения, чтобы понять, что его пальцы легли на рукоятку ножа со стопором, лезвие которого, судя по свирепой роже его обладателя, наверняка было не короче двадцати сантиметров.

Тененти, казалось, это совершенно не волновало. Он встал перед чудовищем.

— Мне надо поговорить с Дорианом.

Бритоголовый не ответил. Отвернувшись, он вопросительно посмотрел на кого-то сидящего сзади. Ответ был положительным, потому что он кивнул и посторонился.

Тененти преодолел препятствие без помех. Со мной все пошло не так гладко. Когда я добрался до татуированного орангутана, он остановил меня. Положив руку мне на грудь, монстр оглядел меня с ног до головы.

По неодобрительному взгляду я понял, что моя внешность не соответствовала основным эстетическим воззрениям этого животного. Мало того, что я никогда не занимался культуризмом, так еще и не украсил свою кожу названием какой-нибудь немецкой группы «тяжелого металла».

Если бы различия между нами этим и ограничивались, мы, быть может, смогли бы лет через десять-двадцать завязать дружеские отношения или, по меньшей мере, не обращать друг на друга внимания в ближайшем будущем.

Но дело обстояло не так просто. В плане культуры вероятность найти для нас с ним общий знаменатель приближалась к нулю. Будь я более безрассудным, я мог бы признаться ему в том, что со старших классов школы подписываюсь на журнал «Inrockuptibles»,[2] стараюсь не пропускать фильмов Тима Бертона, а моего любимого писателя зовут Исаак Башевиц Зингер.

Такое признание, мало того, что обеспечило бы мне вечную неприязнь господина Лысоголового и всей его команды, так еще и стало бы верной причиной моей смерти, причем в самом ближайшем будущем. Любовь к боксу могла бы хоть как-то возвысить меня в его глазах, но мне не хотелось состязаться в благородном искусстве с десятком амбалов, да еще и вооруженных железными прутьями.

Орангутан прикоснулся кончиком пальца к моей кожаной куртке и скорчил гримасу отвращения. Уже один вид моей одежды вызывал у него непреодолимое желание всадить нож мне в живот.

Видимо я, в вытертых на заднице джинсах «Дизель» и в узкой куртке поверх обтягивающей футболки «Пума», являл собой воплощенный продукт неотроцкистского либерализма, угрожающего чистоте арийской расы.

По шкале ценностей этого типа я был хуже любого дерьма. Честно говоря, от сознания, что я для него вроде красной тряпки, мне делалось приятно.

— И ты всегда в таком прикиде? — злобно спросил бритый.

День прошел не зря. Теперь я знал, что некоторые человекообразные наделены даром речи, который проявляется в ответ на стимуляцию их агрессивности. Наверное, он выучил на память несколько фраз, полезных для жизни в обществе.

Я не ответил, а только протяжно и несколько высокомерно вздохнул.

— Тебя что, не учили разговаривать, дегенерат паршивый? — не унимался он.

Будучи человеком воспитанным и уважающим основные моральные ценности западного общества, я обычно склонялся к благоразумному пацифизму, иными словами, к разумной трусости. Однако не могло и речи идти о том, чтобы выслушивать оскорбления от подобного варвара. Кроме того, оставшись в живых после нападения в галерее, я чувствовал себя неуязвимым.

— Первое: мой словарный запас намного превосходит те двести слов, которыми ты располагаешь для выражения своих примитивных потребностей. Второе: я всегда одеваюсь именно так, дружочек. Почему? Хочешь понюхать мой одеколон поближе?

Я тут же пожалел об этих словах. Как только орангутан понял, что я ставлю под сомнение его мужественность, порог его толерантности резко снизился. Он схватил меня за воротник куртки и оторвал от земли с такой легкостью, словно поднял большую кружку пива.