Читаем Свидетели полностью

— Выпить на ночь грогу или принять аспирин?

— Не надо.

Придя домой, Ломон задал Анне, снимавшей с него пальто, традиционный вопрос:

— Мадам меня не спрашивала?

— Нет, месье.

— Как она сегодня?

— Как всегда.

Ломон вошел в столовую, где обычно ел в одиночестве и развернул газету, лежавшую справа от прибора. К жене он не поднялся. Иначе он нарушил бы молчаливую договоренность, установившуюся между ним и Лоранс почти само собой. Много дней подряд они не встречались во время завтрака, и мало-помалу это стало привычкой.

Глядя на Анну, подавшую кофе, он подумал, сам не зная толком — почему, о Мариетте Ламбер, а потом о девушке из перчаточного магазина, имени которой не запомнил. Ломон смутно ощущал что-то вроде родства между ними и Анной. Глаза у него слезились, его клонило ко сну; в то же время он был крайне возбужден. В окне напротив Ломон увидел г-жу Парадес: она задергивала шторы в детской.

У них с Лоранс детей не было. Теперь, правда, этот щекотливейший момент их брака не имел больше значения, но многие годы они оба избегали касаться запретной темы. Со своей стороны, Ломон был убежден, что детей нет по вине жены. Бесплодие, как ему представлялось, соответствовало физическому облику и характеру Лоранс. Однако раза два он случайно слышал, как жена говорила об этом с приятельницами, и у него создалось впечатление, что ответственность за отсутствие детей она возлагает на мужа. Он почувствовал себя униженным, уязвленным, но предпочел не вступать в спор.

Как-то лет двенадцать тому назад Ломон высказал вслух мысль, что они могли бы усыновить ребенка. Сделал он это осторожно, только чтобы прощупать почву, не проявляя личной заинтересованности, а говоря вообще о приемных детях. Реакция Лоранс заставила его отказаться от такого намерения.

Слов ее он точно не помнит, но среди них фигурировал эпитет «преступный». Лоранс возразила примерно так: «Как! Ввести в дом неизвестно чьего ребенка, возможно, с преступной наследственностью?»

Почему он вспомнил об этом сейчас? Дело Ламбера и без того причиняет ему достаточно беспокойства. Он уже стал опасаться, не повлияет ли его болезненное состояние на ведение им судебного разбирательства. Повышенная температура у него не впервые. И он знает, что в такое время вкус у кофе и еды меняется, привычные запахи становятся неприятными, более того, искажается восприятие людей и окружающих предметов. Ребенком, например, он радовался, когда у него был жар; стоило закрыть глаза, и перед ним возникали чудесные миры.

Ломон зажег трубку, но чуть было не отложил ее и продолжал курить лишь для того, чтобы внушить себе: «Я не болен». Анна помогла ему надеть пальто.

— Дайте мне шарф.

— Я ведь предупреждала вас: подмораживает.

Мороз не сковал еще землю, но дневной свет стал уже более резок; к вечеру обязательно похолодает.

— Леопольдина спрашивает, ждать ли вас к обеду.

Когда судебное разбирательство может закончиться в один день, заседание продолжается порой до позднего вечера и даже глубокой ночи. Но дело Ламбера вряд ли завершится сегодня.

— Ждать, но приду я, может быть, чуть позже, чем обычно, — ответил Ломон.

По дороге люди раскланивались с ним, и он слегка приподнимал шляпу в ответ. Большинство встречных, очевидно, полагает, что председатель уголовного суда — человек, уверенный в себе и в своих мнениях. Разве не таким представлял он себе, впервые попав во Дворец Правосудия, почтенного судью пятидесяти пяти лет? В ту пору Ломон был честолюбив, мечтал завершить карьеру в Париже, стать когда-нибудь одним из тех знаменитых председателей, которым поручаются самые трудные и громкие процессы.

На ступенях Дворца еще стояли люди, докуривая сигареты; две девушки, судя по внешности — машинистки или продавщицы, обернулись при виде Ломона и зашептались. Он зашел к себе в кабинет за папкой с документами. Судейскую мантию и шапочку Ломон оставил в совещательной комнате, дверь которой, выходившая в пустой коридор, была приоткрыта. Направляясь по нему в зал, Ломон ни о чем не думал. Вероятно, поэтому нечаянно подслушанная фраза и запечатлелась в мозгу. Ломон узнал елейный голос прокурора д’Армемье, известного своей ученостью: он читал лекции не только в провинции, но и в Париже, и когда разговаривал даже с одним собеседником, все равно казалось, что он обращается к обширной аудитории.

— Меня удивляет, дорогой мой, как это не случилось с ним раньше.

Почему Ломон сразу понял: речь идет именно о нем?

Он негодовал на себя за то, что остановился и выслушал вторую фразу, куда более недвусмысленную, чем первая.

— При той жизни, какую он вынужден вести из-за жены…

Ломон толкнул дверь и чуть было не задел стоявшего за нею, напротив советника Фриссара, прокурора д’Армемье. Тот надевал мантию и на мгновение растерялся.

— Я как раз думал… — забормотал он, лишь бы что-нибудь сказать. Ломон посмотрел на него большими глазами, сейчас, наверно, похожими на глаза Шарля Лурти, третьего присяжного. — …думал, не затянется ли заседание до ночи.