Читаем Свидетель полностью

Это были звуки латиноамериканской музыки на Арбате, болтовня девчонок в крымском троллейбусе, пьяный русский нищий на Александерплац и шум воды, стекающей по брезентовому пологу палатки, стоящей на краю клюквенных болот. Это был звук колокола в маленьком городке и невнятное бормотание старика, идущего по коридору обшарпанной квартиры, звук двигателя танка, ползущего по склону, и хриплое дыхание крестьян, устанавливающих миномёт на краю села. Мерно стекал песок с сапёрных лопаток окапывающегося заградотряда, ухал карнавальный барабан, и отвечали ему скрипки ряженых, пищали и улюлюкали мобильные телефоны людей в красных пиджаках, собравшихся вместе за одним столом, и каркали эти люди что-то важное в уши своих телефонов. Это были шумы самолётов и вертолётов – вороний клёкот и карканье войны, звуки своих и чужих, диссонансные эти звуки множились, длительность их смещалась, один замещался другим, гремели отбойные молотки жаркого московского утра, в которое нужно было выйти после бессонной ночи, шелестели необязательные слова моих случайных попутчиков, капал гулко неисправный кран, отмеряя падением воды ход ночного разговора, шумела листва за окном курортной комнаты, плыли фуги над спящим в зиме подмосковным посёлком, с визгом двигался по запотевшему вагонному стеклу палец юго-восточного человека, выписывая «Джохар», стучали колёса, брякала пряжка ремня, свесившаяся с верхней полки, поводила стволами «Шилка», зенитная установка, из рыла которой хлещет квадратный метр смертоносного свинца, звучали гитары курортных лабухов, били в крепкую дверь убогой квартиры с придвинутыми к окнам шкафами тяжёлые ботинки, переваливаясь по горной дороге, ревели бронемашины, и десант ждал своей смерти на броне, шуршали деловые бумаги, за которыми кровь и нефть, эта нефть текла по жилам моей страны, питая её больное тело, эшелон убыстрял свой бег, а брезент на платформах хлопал, хлопал на ветру, а маленький «фольксваген» футболила по дороге огромная туша трейлера, поддавала, плющила со скрежетом, выпихивала с эстакады, но вкрадчивый голос инструктора говорил, что если так, дескать, то одно спасение – рассказать притчу о жучке, чужие разговоры теснились во мне, хрипло кричал что-то небритый человек, меняя рожки автомата, перемотанные изоляционной лентой, и с грохотом катились по скальнику камни из-под его башмаков, и рвал барабанные перепонки этот шум остановившегося времени.

Я сел в машину и сосредоточился.

Я поехал убивать Чашина.

Это было похоже на самоубийство, тем более я не знал, как, собственно, я буду это делать. Машина шла по автобану, положив стрелку спидометра направо почти горизонтально.

«До первого полицейского», – подумал я.

И тут я понял, что медленное движение моей жизни на протяжении последних полутора лет окончилось, всё полетело вверх тормашками. Мишень уже попала в прицел, и меня влекло вперёд помимо моей воли. Я стал берсеркером. Я вернулся к животному состоянию, звериному бесстрашию, жажда убийства – вот что было главным в этот момент. Берсеркер не думает о последствиях, он есть суть войны, её значение. Он символ войны, потому что его жизнь бессмысленна, как сама война – в любое время, когда бы она ни велась.

По сути, я ничего в жизни не умел, а война была привычным и естественным навыком. Война и смерть были самым простым методом разрешения конфликтов. Уничтожение противника было естественной реакцией на всё непонятное в жизни, а что там будет дальше на выжженных полях – дело других людей. Возвращение жизни в рациональное русло – не моё дело, и думать об этом было не нужно.

Не говоря уж о том, что ещё непонятно кто кого.

Я ехал довольно быстро, пока на дороге не было машин. Но чем ближе я продвигался к северу, тем больше было на дороге пробок.

Немного спустя я увидел ещё одну, но понял, что это не пробка. На встречной полосе замер огромный трейлер, а рядом с ним белело что-то. Когда я подъехал ближе, то понял, что это что-то – белый «мерседес».

И это был «мерседес» Чашина.

Правда, теперь он был похож на выкрученное бельё. Вторая машина с дырками от пуль стояла чуть впереди.

Засада была организована грамотно, точь-в-точь как её давным-давно организовал сам Чашин, когда мы с Геворгом лежали в придорожном кювете. Только теперь, расстреляв машину охраны, сидевшие в засаде просто шарахнули в чашинский «мерседес» из гранатомёта.

Полицейские затянули место аварии полосатой лентой. Рядом стоял медицинский фургон с мигающей лампочкой наверху. Я совсем остановился, потеряв осторожность, а говорить с полицейскими было совсем небезопасно.

Два человека в униформе паковали чёрный мешок. Что-то мешало его застегнуть. Один из медиков дёрнул молнию несколько раз, потом запустил туда руку и вынул голову Чашина.

Мёртвый Чашин посмотрел на меня спокойно и твёрдо.

Человек в униформе устроил голову поудобнее, а потом окончательно застегнул мешок. Двое положили мешок на носилки, раздвинули их, подняв, и покатили к фургону.

Полицейский внимательно посмотрел на меня, и я понял, что пора сматываться. Я ещё раз подумал о том, как хорошо быть безоружным.