Читаем Свидетель полностью

(тут был знаменитый русский глагол).

Сначала я даже оторопел от мудрости этой басни и колебался, кому её присвоить – Крылову или Лафонтену.

Поэтому я удрал, и военная история сразу обнаружилась той пушкой, которой пуляли в наступающего Тухачевского в двадцатом году. Пушка стояла, обратив жерло на восток, а в кустах с видом на обрыв Вислы целовались две девушки.

Я пил кофе с имбирём в Старом городе – вот уж где был имбирь так имбирь. Будто колом стоял имбирь в кофейной чашечке. Будто всплывёт сейчас из этой чашки имбирная голова и покажет мне все свои сократические бугры.

Принесли этот кофе без сопутствующей воды, и оттого имбирь шевелился во рту и ковырялся в горле.

Мне повезло – я полюбил Варшаву, которую сначала воспринимал как смесь Вильнюса и Ленинского проспекта. А с Праги Варшава кажется утонувшей в зелени, яблоневый цвет отсвечивает розовым. В зоопарке, что действительно был просто большим парком, по которому раскиданы в произвольном порядке клетки со зверями, можно было ходить часами. Правда, слон, заявленный картинкой и на билете, и на указателе, в зоопарке отсутствовал.

Зато был тюлень целой тушкой, лежащий на боку, – видно на нём чёрное пятно – не то хрен, не то наоборот. Был и работник, поливающий из шланга фламинго. Он чрезвычайно был похож на Эйнштейна, а сами фламинго, недовольные и нахохленные, сгрудились в оппозиционную партию на откосе.

А в своём немецком городе я тоже пошёл как-то в зоопарк. Было в том зоопарке хорошо, прохладно и радостно. Я слонялся и разглядывал обезьян, черепах, сов и слонов.

Что самое интересное в иностранном зоопарке – это то, что не знаешь, как зовутся звери. Потому что знание редких пород – свидетельство совершенного знания языка. Ну ёж, волк – это понятно. А «длинномордый ряпокрыл» – не знаешь, как это на чужом языке. Животные становятся безымянными, и это приближает к природе.

Бегали взад-вперёд павианы – показывали известные места. А рядом спокойно сидели другие, их имя на той земле писалось раздельно – Orang Utan. Один таскал яблоко на нижней губе, другой – лупил собрата, стоял над ним и дёргал лежащего, дёргал за голову – будто двое московских пьяниц копошились передо мной. Проматывалась голова. Не вставал обезьян.

А вот и другой лежал на спине в соломе – ловил губами горлышко пустой пластиковой канистры. Ноги его поджаты – будто нет ног вовсе.

И вспомнил, глядя на него, деревенского пьяницу, безногого инвалида, что лежал вот так же в соломе и пил из канистры пиво. Этот старик пил из канистры пиво и ворочался на зассанной соломе. Ноги он поджал в 1942 году, не доехав до Сталинграда и не побывав ни в одном бою. А сейчас уже есть какое-то общество, и братаются бывшие враги, вспоминая, кто где лежал и в кого целил. Время идёт, и суждения меняются, очевидцы начинают менять суждения и показания. Надо только дождаться, когда самые старые начнут помирать.

Нужно дождаться того, когда болезни заклокочут в их горле, и начнут очевидцы перебирать свою жизнь, как ящик с жухлыми фотографиями. И они выдадут все ставшие ненужными тайны.

Видел я одного – я пару дней снимал у него комнату, а он был с вермахтом в Польше, именно с вермахтом, а не с SS, и вспоминал это время как сладкое, главное в своей стариковской жизни. Я его не смущал. А чего я должен был его смущать? На хера? Я для него был старческим видением, мятыми деньгами привеском-приварком к пенсии.

В ту пору военные ассоциации лезли в мою жизнь. Возилась в ту пору у меня на Родине военная машина. В кошмарах я так и представлял её машиной, помесью танка и кофемолки – неповоротливой, урчащей, воняющей соляром, давящей своих и чужих, – вечной машиной войны.

Страны Европы всегда связаны в размышлениях моего поколения с войной, тем, кто с кем был и где чьи ездили танки. Петь про «Червоные маки у Монте-Кассино» – значит не просто исполнять песню, а клясться.

В этом обручении истории с географией Польша настойчиво звучала тонким неотвязным «з-з-з». Отколовшимся, видимо, от Збигнева Цибульского, чьё главное кино смыкалось для меня с фильмом «На последнем дыхании». Я не хуже многих знал, что в автомате «cтен» магазин вставляется сбоку – слева. И снова пел про мужчин да червоные маки… И уже было непонятно, кто – Бельмондо или Мачек – говорил: «Прорваться бы, да при этом чтобы скучно не было».

Я помнил, что в тридцатых Англия и Франция гарантировали не только защиту западных границ, а границы вообще, – так что у них были достаточные основания для объявления войны СССР. И моя страна из-за «зимней войны» была формально признана агрессором в Лиге Наций. Оттого вполне естественной для современников была дурацкая затея англо-американцев бомбить нефтяные промыслы в Баку накануне войны. Всё перепуталось и смешалось в мире, точь-в-точь пафос Могилы Неизвестного Солдата – солдат был с полей Первой мировой войны, но на чьей стороне он воевал, было непонятно.