Читаем Свидетель полностью

Но теперь мне было с кем говорить об этом, и не только об этом. Мне даже было с кем молчать. И по сравнению с этим одинокий Гусев казался существом из старой сказки – лешим, забытым домовым, запечным жителем.

Мы были с ней вместе, и это составляло счастье – проснуться утром и ощутить тепло дыхания, тепло щеки и тепло сонно разбросанных рук. А выспаться не получалось, потому что ночное время заполняли слова, произнесённые шёпотом, движение тел, стон и новое движение.

Ночь заполняло даже молчание, когда оба знают, что другой не спит.

– Я влюбился в ангела и буду всю оставшуюся жизнь несчастлив.

– Я не ангел, – отвечала она.

– Ты это говоришь.

Прижавшись ко мне в темноте, Аня бормотала:

– Главное, чтобы у тебя была удача. Для мужчины очень важно, чтобы у него была удача, и тебе это важно. Без удачи ты будешь нудным и злобным, пусть это будет мелкий, маленький успех, заметный только нам с тобой, не важно, в чём он будет. Удача… Если она у тебя будет, то и мне не нужно большего.

Но откуда мне знать, что составляет мою удачу? Может, иной удачи, чем эти плечи под моей рукой, чем прикосновение кожи к коже, чем эта ночь, – у меня не будет.

За окном, как когда-то, в южной ночи, шелестела листва: только эта листва была особенной. Летние листья не облетели, а засохли. Два дерева на зелёной траве звенели листочками, как старики – медалями. Это были заслуженные деревья, старые и морщинистые, наверняка пережившие войну. И вот теперь что-то случилось в их организме, и теперь они перестали терять листья.

А может, просто такая была зима – бесснежная и дождливая, зима, которой не было.

Листва тонко пела под ночным тёплым ветром, пахло травой и водой, ночь состояла из нестройного шелеста, ветра и шёпота.

Наконец я двинулся в Кёльн. Шли дожди, тянулась мокрая зима, а жители берегов Рейна опасались наводнения. Знаменитый Кёльнский собор показался мне в мокрой ночи скопищем каменных утюгов. Он был окутан паром.

И он был красив красотой, не имеющей отношения к реальной жизни, – зелёный и серый в свете прожекторов.

Освободившись от дел, я неожиданно встретил своего друга, того, что поил меня пивом в Москве. Он приехал в Германию один, без жены-датчанки.

– Ну что, по пиву? – сразу сказал он.

Нам не казалась странной эта встреча посреди Европы. Оба мы были в Европе людьми случайными, временными, несмотря на то что у него уже было двое детей – граждан этой самой объединённой Европы. Нас горохом катало по миру.

– Нет, друг, – отвечал я. – Давай просто послоняемся, поедим чего-нибудь. Я не завтракал.

– А у меня отпуск на фирме. Вот еду на Восток, – сказал он невпопад.

Оказалось, что он хочет приехать к нашей части с запада, хочет пересечь границу бывшего, наверное последнего, государства рабочих и крестьян на немецкой земле, двигаясь именно с запада и увидеть на взгорке башню радиопрослушивания, которую немцы называли «кафе „Москва“», а наши офицеры – просто «залупа».

Давным-давно, в нашей прошлой жизни, я сидел вместе с ним за системой слежения, а он, проматывая кассету, заносил данные в журнал.

– This covered my station… – говорил чужой пилот.

– Alfa-Whisky zero nine, read you loud and clear. Rodger[5], – отвечали ему с земли.

Мой друг переводил стандартный бухштаб – международный код – в обычные буквенные обозначения. «Bravo» превращалось в «B», «Delta» – в «D». Друг мой тогда готовил материалы для отчёта, а перед нами лежала та земля, по которой мы шли сейчас, но тогда перед нами была ещё авиабаза в Бад-Кройцнахе (а теперь этот городок значился на крохотной карте, что была приклеена к винным бутылкам, стоявшим передо мной на стойке), пятый армейский корпус США со штабом во Франкфурте-на-Майне и одиннадцатая мобильная дивизия в Фульде.

Её вертолёты видели нашу башню, и переговоры лётчиков были нам слышны.

Теперь мой друг решил приехать туда с той стороны, откуда взлетали эти вертолёты.

Это была хорошая идея, и мы всё-таки решили выпить – хотя бы за это.

Потом он рассказывал мне о своих дочерях. Перед юбилеем победы во Второй мировой войне британцы показывали телесериал, и один из фильмов был про Сталинград.

– Я люблю свою жену, – говорил мой друг, – но всё же она и девочки не вполне понимают, что это такое было – Сталинград, Ленинград, Курская дуга. Они ещё считают, что сто двадцать пять грамм пайка – нечто вроде рекорда из Гиннесса… Жена моя плакала, но сердце моё неспокойно. Сумеют ли они понять нас…

Я слушал его, и моё сердце тоже было неспокойно, но я не стал говорить ему об этом.

– Как звали твоего деда? – спросил я. – Того, что сгорел в танке, тогда, в сорок первом?

– Николай Иванович, а что?

– Так, интересно, я хотел бы это запомнить. Почему-то каждое событие мне кажется важным, будто упустишь имя или цвет волос и потом не сумеешь составить общей картины. Вот он погиб и даже не знал, чем война закончилась. А может, верил, что погибает в самом конце войны, и ещё верил в то, что к середине августа немцев разобьют.