Читаем Свидетель полностью

В этот момент я представил себе, как он пишет аналитические записки с эпиграфами из «Искусства войны» или «И цзин». Впрочем, аналитик оказался ещё и оружейным маньяком – он тайком показал мне венгерский пистолет. Это был усовершенствованный вариант советского пистолета ТТ – «Валам-48». Его когда-то сделали для египетской полиции под девятимиллиметровый патрон на фабрике «Фемару ес Шершамдепдьяр». Египтяне вдруг отказались от заказа, и пистолет наполнил европейский рынок. Аналитик с гордостью тыкал в пластиковые щёчки рукоятки и флажок предохранителя и был в этот момент похож на школьника, что с гордостью принёс на урок крысу.

Не знал я, что мне со всем этим делать, и продолжал сидеть, смотреть на Будапешт с нашего холма. Тлели в Дунае огоньки корабликов, вокруг реки царство жёлтого и красного на фиолетовой подложке.

За бухлом я ходил в магазин неподалёку – это был магазин с мамонтом на входе. Так он и назывался – «Мамонт». И ещё два мамонта сидели там внутри в какой-то луже, изображавшей ландшафт минувших времён.

Я и сам себе казался ископаемым, история холодной войны давно вмёрзла в учебники, из которых непонятно даже, что случилось 13 февраля 1945-го – освободили или взяли Будапешт. Самое важное в советском стиле отношения к Восточной Европе была разница между словами «освободили» и «взяли» по отношению к столицам и прочим городам.

Я даже не помнил, что было написано на той медали, что светилась на груди одинокого солдата, про которого написал своё знаменитое стихотворение Исаковский. Такая же медаль лежала в нашем московском буфете воспоминанием о мёртвом юноше, не дожившем до старости полвека.

Как-то я приехал обратно в Германию, чтобы поучаствовать в конференции по развитию. Во время кофейной паузы я обратил внимание на человека средних лет и, едва услышал несколько как бы случайно обронённых слов, понял, что передо мной такой же паразит, как и я. Циник, получающий деньги у шарлатанов. Девяносто процентов бизнес-консалтинга, особенно в сфере «личностных коммуникаций», – надувательство. Но есть особые опознавательные слова, будто масонские знаки показывающие, кто перед тобой стоит.

Мы были одной крови – я и он.

– Германское финансовое сообщество характеризуется одноступенчатостью, – говорил докладчик; мы перемигнулись с циником и стали разглядывать чехов. – Есть бундесбанк – страж национальной валюты, а остальные банки – коммерческие. Банки развития предоставляют кредит не на обычных условиях, а на льготных. Банк реконструкции и развития Саксонии нанимает четыреста человек. Пятьдесят один процент капитала принадлежит правительству Саксонии. Уставной капитал – пятьсот миллионов, – сказали в динамики, а мы приступили к разглядыванию мадьярок. Бородатых не было, впрочем одна была с усами. – В Deutsche Bank девять-десять процентов, а у нас – четыре с половиной. Разницу этой льготной ставки развития покрывают субсидии правительства федеральной земли…

– В Deutsche Bank я бы побоялся класть свои русские сбережения, – пробормотал циник, – а вот в сберкассу бы положил, сберкасса не сообщает о своих вкладчиках, она не сдаёт своих клиентов, хотя номерных счетов в Германии всё равно нет. Сберкассы не сдают своих вкладчиков, а вот Deutsche Bank сдаст своих иностранных вкладчиков улыбаясь.

– Вся разница в кредитовании. Все причины кризиса предприятий были экзогенные, то есть объяснения «банк нам задрал ставку» нам не годятся. Мы им не верим…

– Так и в жизни, так и в России, – сказал мой соотечественник. – Я не верю в ссылки на время. Поправка на время должна быть, чтобы лучше понять людей. Но всё же ситуация – политическая, историческая – не оправдание, и вот…

Оказалось, что он бывший переводчик, и мы потом поговорили с ним о профессиональной этике переводчиков.

Я спросил, объясняет ли он немцам их ошибки – не в языке, а в понимании ситуации.

– Нет, – ответил он. – Человек должен учиться на своих ошибках. Я даже если чувствую, что им вешают на уши лапшу, не комментирую ничего. Нельзя, хотя и можно. Даже нанимателю нельзя советовать, даже знакомому. Вот этот, – он показал на толстяка в первом ряду, – меня иногда спрашивает в частном порядке, и я отвечаю, хотя всегда оговариваюсь, что я сторонний наблюдатель. Все эти вопросы оговариваются – устный или письменный перевод, количество мероприятий… Но всегда – только трансляция. Передача отношения собеседника только через перевод. Я всегда перевожу только от первого лица. Все вопросы оговариваются.

К нам подошёл другой русский, в котором я безошибочно угадал бывшего офицера. Он затеял унылый разговор о здешней церкви: ему нравилось, что у католиков сидят, а что на родине в храмах стоят – не нравилось.

– Вот зайдёшь в собор, сядешь, и всё нормально, – сказал он. – Здесь всё делается для человека.

– Ты не можешь сидеть на службе в соборе, – ответил я. – Потому что сидячие места в нём для постоянных прихожан, которые за свои места платят.

Это незнакомца несколько озадачило.