Читаем Свидетель полностью

Но я не хотел говорить не то что о любви, а даже о влюблённости. Например, я встретился со своей старой знакомой. Встав с бульварной скамейки, она неожиданно поцеловала меня – куда-то в висок. Мы были знакомы уже лет десять, и тогда, в начале нашего знакомства, я даже был влюблён.

Меня волновала её жизнь – путешествия с этюдником, горные лыжи и ещё несколько примет существования, так не похожего на моё.

И ещё поражала странная уверенность в том, что мир служит ей, – уверенность, которую многие не выносили.

Полчаса спустя я сидел у церкви Архангела Гавриила, на скамейке рядом со мной лежали банановые шкурки и стояли бутылки с газированной водой – одна дожидалась моей знакомой.

Я смотрел на рваное апрельское небо и думал о расставании.

А была у меня в жизни иная любовь, и упустил я её, упустил-выпустил, будто раскрыв кулак с воробьём – потому что не было мочи терпеть.

Спустя довольно много времени, несколько жизней вперёд, у меня дома раздался странный звонок. Это звонила другая женщина – милицейский дознаватель. Она так и представилась сразу, и я ощутимо напрягся.

Дознаватель сразу назвала знакомую фамилию и спросила, когда я видел ту свою старую знакомую.

И я честно, но быстро, экономя чужое терпение, описал бульвар, скамейку и назвал приблизительную дату.

– Она пропала, – сказала дознаватель без всякой интонации.

– Когда? – Но я всё уже понял.

– Три года назад. Я обзваниваю всех по её записной книжке. Вышла с дачи и исчезла. Значит, ничего не слышали?

Три года. Три года – это был срок. За три года она, наверное, окончательно стала частью подмосковной земли. Наверное, хитрые новые технологии могли бы вернуть ей прежнее имя, но я понимал, что надежды на это нет никакой.

И этот несостоявшийся роман, в котором был какой-то привкус безумия и странность поступков, остался в прошлом.

Чужие смерти и исчезновения были тогда делом привычным. Я с некоторым усилием заставил себя не думать, чтó там случилось три года назад среди дачных посёлков.

Что бы там ни было, мир всё равно оставался после этих исчезновений неполон, он царапался острым обломанным краем, хотя иная любовь и иные расставания наполняли её.

Боль эта – до и после расставания – жила во мне, вечная, будто надетое на шпиль Меншиковой башни небо.

Иногда мне казалось, что лучшая профессия для меня – обозреватель.

Обозреватель всего.

Например, окрестностей. Как те западные писатели, которые приезжали перед войной в Советскую Россию. Они дивились на мрамор и бронзу Московского метрополитена и предрекали великое будущее, «несмотря на те пули, что убили Каменева и Зиновьева».

И вот я представляю себе сход французских крестьян:

– Езжай, езжай… Погляди, чё там, расскажешь…

Я тоже так хотел.

Да вот бодливой корове Бог рогив не дал.

В этом смысле интересны были путешествия на Русский Север.

Север был как бы трёх типов: просто Север, или Верхний Север, – торосы с вмёрзшим телом неизвестного Челюскина, призрак Леваневского в шевиотовом костюме, заправленном в унты, два хмурых капитана и ненцы на собачьих упряжках. Средний Север состоял из деревянных церквей, поморских изб и сумрачной иконописи, составлявшей две трети антикварного трафика за рубеж. И наконец, был Нижний Север, где в крупных промышленных центрах памятниками никому не понятной русской истории стояли монастыри и храмы, а также немногие уцелевшие человечьи дома.

Но все три слоя Русского Севера представляли собой царство чистой духовности – она била там из-под земли, как нефть.

Русский Север в прежнее, советское время был местом для отдыха особого свойства, не Сочи с прикупом, не Геленджик с расторопным мужиком. Путешественник, вернувшийся с Русского Севера, потрясал знакомых точным архитектурным словом – шатёр, бочка, палатка, луковка. Говорил человек «охлупень», «лемех», «повал» и «курица» – и было видно, что деревянная русская духовность снизошла на него. Не говоря уж о том, что всегда была надежда, что выйдут двое из леса и после невинного вопроса: «Вы нас не подбросите до Соловца?» – жизнь твоя пойдёт сказочным образом.

Сейчас это куда-то подевалось. Впрочем, стали лучше дороги, а путешественники начали искать духовность в венецианских каналах.

Неизвестно, где на Севере духовности было больше. Нижний Север был гуще, и история его круче, а Средний Север был недоступен и населён куда меньше.

Нижний Север начинался близко, прямо у Волги.

Друг мой женился на девушке из города Мышкина, и оттого мы иногда жили там.

Говорили, что Мышкин – город классической русской провинции. Сами мышкинцы при мне так и говорили. Да только всё это глупости. Больше всего Мышкин похож на сказочный город, что увидел маленький шведский мальчик Нильс, по собственной глупости ввязавшийся в путешествие с дикими гусями. Нильс увидел город, встающий из моря, с шумными лавками, с высокими шпилями, с базарным многолюдьем. Вот он встаёт из пучины перед Нильсом – один раз в сотню лет, чтобы сторонний пришелец мог в нём что-то купить, тем самым сняв заклятие.

Но монетка потеряна, покупка не состоялась. И огромный город снова скрывается под водой.