Читаем Свидетель полностью

В поездах нового времени я обнаружил, что возникла особая общность людей, которых я узнавал по глазам. Глаза эти были тоскливы и выцвели от ненависти. Их обладатели, подобно моему Редису, раньше чувствовали себя солью земли, а теперь стали её пылью. И достаточно было, заглянув в эти выцветшие глаза, произнести негромко и доверительно, как пароль: «Продали Россию, суки…», и ты уже становился принят в круг, злобное братство навсегда, ты становился своим, за тебя ручались и тебе наливали нескончаемо и были готовы передавать от одного к другому. Я боялся этой злобной неотвязной любви, но она жила в людях с выцветшими глазами помимо меня, как и ненависть.

Музыка их была похожа на бессильный скрежет.

Но мы жили в одной стране, родились в ней, и у нас было одно прошлое.

Как-то я ехал от Бреста в международном вагоне с совершенно разными людьми – сначала был в вагоне один, а потом, в Москве, еле протиснулся к выходу. Была там интересная, чрезвычайно длинноногая девушка, которая ездила по разным европейским странам, работая в шоу. По сути, она работала в клубах, занимаясь консумацией, под которой тогда понималось простое раскручивание клиентов на алкоголь.

Клиенты заказывали напитки, которые нужно было пить, с напитков шёл процент девушкам, а за этот процент нужно было пить и пить, да ещё поддерживать разговор. Давно, не в этот раз, меня спросили, почему нельзя было тайком от клиента делать напитки для девушек безалкогольными. Да и я раньше спрашивал о том же – правда, в другой стране. Это оказалось неудобно, и сразу по многим причинам. Проще было менять девушек.

Итак, она рассказывала об этих заказанных дринках, о том, что был у неё постоянный клиент, который называл её «доченькой», а дринки уже сделали её кожу шероховатой, и курила она нервно, и всё это было невесело.

– У меня уже восьмой контракт, – говорила длинноногая, растягивая слова и встряхивая своими каштановыми волосами. Теперь она собиралась отойти от дел.

И действительно, её лицо уже имело отпечаток удара по печени, что нанесла её работа.

Она рассказывала про то, как девочки работали «на ауте». Аутная система, объясняла мне она, – это то, когда девочка выходит с клиентом заниматься сексом вне клуба. Всё это тогда было мне внове, и я слушал её внимательно, запоминая детали.

Между тем в Белоруссии у неё было двое детей – восьми и пяти лет. Я видел сверху, из вагонного окна, как муж встречает её, тащит куда-то мешки. Муж был очень молодой и очень худой.

И как-то ехал со мной тупица-художник. Это был угрюмый тип арбатского художника, рисовальщика, но вырвавшегося в Европу и выстроившего на этом какую-то целую идеологию. И взгляды на искусство у него были такие же угрюмые, как и на жизнь, – помесь Глазунова и Шилова. Причём он был бывшим капитаном третьего ранга.

Я ещё раньше как-то ехал с другим моряком, полной противоположностью этого, – человек тот прослужил тридцать два года на флоте, хотя хотел он попасть в лётчики. Но попал он на флот, в училище. Вместо первого курса их заставили служить матросами на крейсере – да училища и вовсе не было, была пока просто воинская часть, что готовила специалистов по ядерным реакторам на подводных лодках. И вот он стал подводником, а потом преподавателем в военно-морском училище, начальником кафедры. Уйдя капитаном первого ранга в отставку, он основал фирму по подводным работам. В речи этого моряка была свободная сила и уверенность.

Был он мой тёзка – и это чем-то меня радовало.

А в этих поездах выслушал ещё сотни историй и узнал сотни жизней, прежде чем повернуться лицом к стенке и уснуть.

И вот качалось напротив меня размытое лицо попутчика, и лилась история:

– Знаете, что самая кровопролитная война последнего времени началась из-за жирной утки?

Это было давно, в Китае. С конца июня 1937 года японские войска численностью несколько сот, размещённые у западного конца моста Лугоцяо, проводили учения, в то время как силы Гоминьдана, расквартированные в городе-крепости Ваньпин, внимательно за ними наблюдали. На рассвете седьмого июля японская армия отправила силам Гоминьдана телефонограмму, в которой сообщала, что японский солдат пропал без вести и, предположительно, взят в заложники и содержится в Ваньпине. Армия требовала разрешения войти в город на поиски солдата.

Маховик войны раскрутился, и погибли миллионы китайцев. А солдат был вскоре обнаружен, никакого вреда ему не было причинено. Он объелся жирной утки, покинул пост и всю ночь гадил в кустах.

Неожиданно я встретился с Гусевым и так же неожиданно снова очутился в его доме в Трёхпрудном переулке.

Гремели тарелки, брякали вилки, лопотали что-то бессмысленное итальянские девушки.

Девушки были из католической миссии. Они несли в Россию римский обряд, и следствием этого подвижничества был стоящий на столе «Чинзано». Удивило меня иное обстоятельство – за полгода со времени моего последнего визита в Трёхпрудный ничего не изменилось в той квартире.

История с итальянцами была похожа на историю с работницей тульского самоварного завода, которую провожают на пенсию. Ей дарят самовар.