Читаем Связной полностью

Завтра об этом происшествии нужно будет сообщить в НКГБ, пусть они разберутся, что да как… Если ничего не выявится – хорошо! Но бдительность во время войны терять не следует.

Дождавшись сменщика, задержавшегося, по обыкновению, ровно на десять минут, Тихон поплелся в сторону трехэтажного желтого здания с белыми колоннами, где размещался Люберецкий горотдел НКГБ и третий отдел «СМЕРШ» по борьбе с агентурой.

– Куда? – строго спросил у него хмурого вида боец с карабином за плечами, стоявший у самого входа, когда он ступил на каменную ступень парадного крыльца.

– Мне бы к начальнику…

– Что за дело?

– Самолет тут подозрительный над лесом все летал. Думаю, что он диверсантов сбросил.

– Четвертая комната на втором этаже, – подсказал красноармеец, посчитав, что информация важная, и охотно отступил в сторону.

– Разберусь, – сказал Тихон и зашагал в открытую дверь.

Двое красноармейцев с небольшими котомками за плечами неспешно пересекли железнодорожное полотно и, поскрипывая галькой, попавшей под подошвы сапог, вышли к зданию вокзала.

Один боец был высоким брюнетом лет двадцати восьми в старой шинели и выцветшей гимнастерке. Другой – росточком пониже и белокурый – сержант лет двадцати пяти, в вылинявшей гимнастерке, на которой красовались орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Потоптавшись немного на перроне и раскурив по папироске, они направились к центру города.

– Служивые! – негромко окликнул их молодой безногий мужчина на костылях.

– Чего тебе? – дружно обернулись солдаты.

– Папироской не угостите?

– С превеликим удовольствием… Где ногу-то потерял? – участливо спросил белокурый, доставая из кармана галифе пачку «Казбека».

– Ах, это, – отмахнулся калека, – на Волховском фронте оставил. Осколком зацепило. Можно было ногу спасти, но как-то не до того было, немец на нас напирал со страшной силой, не было даже возможности голову поднять. Потом гангрена пошла, вот и оттяпали… Эскулапы! Ладно, что хоть живой остался.

– Тоже верно… Держи, – протянул сержант две папиросы.

– О, благодарствую! А вторую за что?

– За героизм и за то, что живой остался.

– Вот оно что… Первую папироску я сразу искурю, а вторую припрячу – не каждый день меня «Казбеком» угощают. Но я вижу, что ты сам парень геройский. Где медаль «За отвагу» получил? – чиркнул мужичок трофейной зажигалкой.

– Еще в начале войны дело было, – не сразу ответил тот.

– Видно, было за что, тогда не очень-то наградами разбрасывались, – подытожил безногий.

– Под Оршей дело было, в сорок первом, – уточнил сержант, – на Западном фронте. Против танкового взвода выстояли. Даже сам не знаю, как уцелел.

– Под Оршей? – удивленно протянул мужичок на костылях. – Уж не под командованием ли маршала Тимошенко?

– Точно так. Мы тогда предприняли наступление в Лепельском направлении, потом под Витебск отступили.

– И мы туда же! Я тогда в первой Московской мотострелковой дивизии служил. Там же и контузию получил… – Инвалид показал на две красные полоски на кителе. – Это потом меня на Волховский направили. Так вы из госпиталя?

– Из госпиталя. А как догадался? – удивился брюнет, стоявший прежде молчком.

– Ну-у, как вам сказать, глаз-то у меня уже наметан. Те, кто с фронта, выглядят по-другому.

– Это как же по-другому?

– Взгляд у них дерзкий, отвечают раздражительно, а вы вот даже папиросками угостили. А потом, они все худые, а вы, как я посмотрю, даже сальцо на щеках наели. Видно, долго лежать пришлось.

– Да уж… пришлось! Половину желудка вырезали.

– А сейчас куда?

– В комендатуру. Нужно отметиться по прибытии, а дальше опять на фронт.

– Ну, ладно, служивые, потопаю я. Спасибо за табачок.

Кивнув на прощание, инвалид заковылял в сторону привокзальной площади. Уже отступив на достаточно большое расстояние, он обернулся. Красноармейцы неторопливо шагали по улице, мало чем отличаясь от таких же солдат, как и они сами. С интересом посматривали на девушек, шедших им навстречу, несколько лениво, как и следовало фронтовикам, отдавали честь тыловым офицерам, одетым в до неприличия отглаженную форму. Один из красноармейцев что-то сказал проходившим мимо барышням, и те громко и заливисто рассмеялись, привлекая к себе внимание прохожих.

Дождавшись, когда красноармейцы свернут за угол, безногий заковылял в сторону трехэтажного здания с массивными белыми колоннами.

Старший лейтенант военной контрразведки Тимофей Романцев занимал небольшой кабинет на втором этаже. Единственное преимущество от прочих комнат заключалось в том, что окна выходили на центральную улицу, особенно многолюдную по вечерам, и он, имея привычку выкуривать сигарету у окна, всегда с интересом наблюдал за прохожими. О том, что в войне наметился перелом, чувствовалось в настроении людей, в их разговорах, даже в том, как они одевались, в некоторой расслабленности, чего не было еще с год назад. И это не могло не радовать.