Читаем Святые горы полностью

В конце сада к забору лепился небольшой аккуратный сарай с тщательно вырезанным круглым окном. Вместо стекла — решетка из толстой проволоки. От сарая тянуло запахом — теплым, влажным и не очень противным. Свинарник воняет куда хуже.

Миша откинул крючок, растворил фанерную дверь. На полу, в желтой полосе солнца, замерли, горбя спины и отворотившись от нас, полумертвые от страха ушастенькие. Я присел на корточки и в тот момент ярко вообразил себе, что значит луч света в темном царстве. Господи, луч света, луч жизни! И хотя они ничем не напоминали кроликов, на ум пришли знаменитые узники Овод, Монте-Кристо, Нечаев, Бауман — Грач — птица весенняя… Я поразился странности ассоциаций. Господи, луч света в тюрьме! Тюрьма, тюрьма! Боюсь я, боюсь, и не желаю туда попадать, ни за что, ни за что, никогда.

— К шуму привыкнут — зашебутятся, — успокоил нас Миша.

Но я усомнился — вряд ли они зашебутятся. Внешность у них обреченная. Толстая крольчиха не выдержала напряжения и трусливо обернулась. В упор на меня уставились розовые, как от бессонницы, малокровные щелки. Крольчиха вздрогнула и зашевелила жидковатым тельцем. Схватят или не схватят? Постепенно она успокоилась — не схватят, невыразительно дернула вспухлым носом и, волоча брюхо, увалисто переползла в сумрачный угол, к разбившемуся на кучки молодняку. Она им дала понять: осторожнее, осторожнее, но ваше время продолжается. Мелюзга начала опасливо высовывать морды на свет. Им — до шапки — гулять еще и гулять.

— Вот видите — очухались, бедняги, — произнес Миша, довольный, как дрессировщик в цирке удачным номером. — Здесь вольготно им, мыто чище санатория. Правда, дохнет порядком, а с дохлых и дураку колпак не сошьешь. Шерсть лезет. Болезнь какая привязалась — ветеринара в поселке нет.

Елена печально опустила углы губ. Я подумал, что она сейчас крикнет: да закрой дверь, балда! Но она, наоборот, ласково поманила ближайшего кролика:

— Ушастик, ушастик, иди сюда, не бойся.

Крольчиха — опытная. На ее веку многих уводили,

многих, и никто до сих пор не возвращался. Пусть не сразу — за шиворот, но пришли без хлеба, а без хлеба известно зачем приходят. Она отползла боком еще дальше, увлекая за собой своих менее догадливых ровесников: «Боюсь, ой, не верю!»

Миша будто услыхал ее:

— Бойся, бойся, Елизавета. Кролик не человек — судьбу свою чует, — сказал он и накинул крючок. — Умные животные, правда?

Мы возвратились на скамью. Миша, орудуя в казанке мечом, продолжал жаловаться:

— Без пяти двенадцать, а перепаренное что пережеванное— тьфу! — вкуса нет. Вечно Федор Николаевич опаздывает: то станочек сломается, то котлован под водичку углубляли.

Миша возвел глаза к небу, и я решил, что сейчас он перейдет от восхвалений трудового энтузиазма товарища Карнауха к повествованию о его скромном и добродетельном житье-бытье в гостях у эллинов. Больше беседовать, по-моему, уже не о чем.

— Федор Николаевич у матери Анастасии в любимцах, на самых сладких перинах спит. Дореволюционные, австрийского пуха, перекуплены у жены адвоката Вайнтрауба из Запорожья. Пироги — не перины! Вскочишь, а через час она поднялась, как квашня у русских. И не взбивай! Из драного гусиного перышка подобрана. Курьих не признаем. А у вас, у русских, извините, все сено да сено. Даже у Александры Григорьевны — и то на железных сетках спали, вроде бок казенный.

Ага, на генеральских кроватях он и закончит свои небезынтересные россказни. Любопытные люди есть на свете! Теперь он перейдет к сути дела, то есть к выяснению моих намерений. Разгадка Мишиной комбинации доставила бы мне огромное удовлетворение. Он полагает, что втерся к нам в душу.

Нет, я не наивный пижон, далеко не пижон. Меня кроличьими шапками не закидаешь.

— Природа нас водичкой обделила, — прервал мои мысли Миша. — К водонапорной бабы за пять километров ходят. Правление распределяет талончики по семьям. Талончик — пять литров.

Подобрал, значит, ключ к нашим сердцам. Ну как не войти в положение, если людей жажда терзает?!

— Однако мы в грязи не барахтаемся, — продолжал Миша, умильно взирая на меня. — Видишь, чисто, как в санатории. Наши девушки к красоте тянутся. По субботам в карьеры идут с кувшинчиками, водичку из-под песочка точить, а водичка — детские слезки. Дождевой голову моют, а той, карьерной, полощут. Косы у наших девушек заметили какие? По пояс у каждой. Черный водопад — не волосы. Но все равно. Анастасия помрет — на Фене женюсь. У меня любовь. Косы у Фени тоже с кулак.

Миша оторвался от казанка и поднял смуглый кулак к своему носу. Физиономия у него лунообразная, губастая, с выпуклыми, свободно вращающимися в орбитах желтоватыми белками. Зрачки смотрят — будто поглаживают. Он низкоросл, кривоног. И вообще он похож на кого-то, на какое-то животное, не соображу лишь, на какое. Не улавливаю точно…

Сейчас, по идее, он должен опять перейти к прославлению великого бурмастера Карнауха. Так и есть!