Теперь еще отче Иларион, давний дружок Антония, в Печерской обители обосновался.

«Ох, разорю я когда-нибудь это осиное гнездо! - сердито думал Изяслав. - Доведут меня отшельники своими кознями до праведного гнева! А братья мои, недоумки, за наставлениями к ним ездят. Нищие учат богатых, как добро наживать. Смех, да и только!»

Искушение Давыда

Разболевшийся зуб целую неделю изводил Давыда сильной болью, лишая сна и пищи, доводя порой до слез и приступов бешенства. Единственным человеком, пытавшимся облегчить ему страдания, была Регелинда. Служанка делала княжичу целебные примочки, приготовляла отвары для полоскания рта и постоянно твердила, что, как только боль немного поутихнет, зуб надо вырвать. Слабохарактерный Давыд покорно принимал все снадобья и был бы рад избавиться наконец от больного зуба, но один вид щипцов, коими лекарь Чурила собирался лезть ему в рот, бросал его в дрожь. Лекарь, приглашаемый Регелиндой, несколько раз приходил в княжеский терем и уходил обратно, посмеиваясь в бороду, ибо Давыд при виде него запирался в своей светелке.

Скоро и челядь, и младшие дружинники знали о несчастье Давыда и привыкли к тому, что Чурила иной раз обедал или ужинал в холопской, смеша служанок байками про «хвори знатных людей». Лекарь вот уже много лет ходил по домам, врачуя людей от самых разных недугов. Весь Чернигов знал его как знатока лечебных трав и отпетого скабрезника.

Регелинда, сама измученная недугом Давыда, как-то спросила Чурилу, нельзя ли усыпить княжича и уже у спящего вырвать этот злополучный зуб.

- Кабы у сонных людей можно было зубы дергать, то никто бы и боли при этом не знал, и мне бы мороки было меньше, - вздохнул лекарь. - Но беда в том, красавица моя, что спящего не заставишь держать рот широко открытым.

- Да я уж как-нибудь помогла бы тебе, Чурила, - с надеждой в голосе промолвила Регелинда, - открывала бы рот Давыду пошире, а ты в это время…

- Пробовано сие, - усмехнулся лекарь, - и усыпляли, и оглушали, да все без толку. Человек просыпается иль приходит в чувство от боли, какая возникает при расшатывании зуба щипцами. Проще было бы убить больного, но опять же мертвому-то зубы вовсе не нужны.

Регелинда в отчаянии всплеснула руками:

- Что же делать, Господи! Всю душу Давыд мне вымотал своими стонами да охами.

- Есть верный способ заставить княжича вырвать зуб - это пробудить в нем мужественность, - сказал Чурила, - иными словами, озлобить его слегка против самого себя. Воспрянет он духом, пущай ненадолго, но мне бы и минутки хватило, чтоб вытащить зуб.

- Да откель в Давыде мужественность? - поморщилась Регелинда. - Было бы чему в нем просыпаться! Это тебе не Роман и не Олег.

Но Чурила знал, что говорил.

- Иной трус, красавица, на десятерых бросается, взбеленившись. Иному и муки телесные не страшны, когда в нем мужественность взыграет. Уж поверь мне, врачевателю не токмо тел, но и душ человеческих.

- Пристыдить, что ль, Давыда? - спросила Регелинда. - Так уж стыдила: и я, и брат его Олег.

- А чего труса стыдить, коль он и сам знает, что трус, - хитро улыбнулся Чурила. - Слабые мужики обычно на женщин падки, вот их слабое место! На это место и давить надо.

Регелинда глядела на Чурилу, не понимая, куда тот клонит.

- Имеется ли зазнобушка у княжича? - поинтересовался лекарь.

- Да нет… Впрочем, не ведаю! - Регелинда собралась уходить.

Однако Чурила удержал служанку, взял за руку и усадил рядом с собой на скамью.

- Я ведь дело молвлю, голуба моя. Излечится Давыд от страха, коль поманит его красота какая-нибудь на сеновал иль дозволит до тела своего нагого дотронуться. Боль по-настоящему страшна, когда ею с утра до вечера головушка занята, а как появятся в головушке мыслишки об обладании женщиной, к примеру, боль уже не так страшна делается. На избавление от нее даже трусливый человек идет тем охотнее, чем очевиднее для него возможность наслаждения. Он готов претерпеть любые муки, лишь бы поскорее избавиться от этой боли.

- Кто же манит Давыда? - Регелинда задумчиво почесала пальцем темную бровь. - Я и впрямь не ведаю про его сердечные дела.

- Да хотя бы ты - сказал Чурила и откровенно мужским взглядом оглядел Регелинду.

- Я?! - Служанка расхохоталась.

Чурила дождался, пока иссякнет взрыв веселья, и спокойно продолжил:

- Сложена ты ладно, грудь колесом, глаза как яхонты, червлена губами, белолица и голосок имеешь приятный. Одно слово - писаная красавица! Ножками, чай, Бог тоже не обидел? - С этими словами лекарь невозмутимо задрал подол платья служанки и погладил шершавой ладонью ее округлое колено. - Да стоит Давыду увидеть эдакое богатство, он сразу станет копытами бить, как молодой жеребчик. Не из теста же он сделан!

Польщенная Регелинда прикрыла обнаженную ногу, впрочем, не так поспешно, как следовало бы. На ее щеках разгорелся яркий румянец.

- Мне ведь уже тридцать седьмой год пошел, а Давыду всего двадцать, - смущенно проговорила она. - Может, подыскать ему кого помоложе?

Чурила отрицательно потряс головой.