Читаем Святилище полностью

Он был постоянным гостем в доме Одрика Бальярда, который рассказывал ему о Средневековье и о благородных шевалье, защищавших Миди от захватчиков-северян. Мсье Бальярд не пытался засушить его между страницами скучных книг по истории, пылившихся в библиотеке Домейн-де-ла-Кад — он оживлял для него прошлое. Больше всего Луи-Анатоль любил слушать рассказ об осаде Каркассона в 1209 году и об отважных горожанах, мужчинах, женщинах и даже детях немногим старше его самого, бежавших из захваченного города в горы.

Когда мальчику исполнилось четыре года, Бальярд вручил ему копию средневекового меча с его инициалами, выгравированными на резной рукояти. Леони, с помощью одного из многочисленных родственников Паскаля, купила ему в Кийяне маленького пони — каштанового, с густой белой гривой и белым пятнышком на носу. Все это жаркое лето Луи-Анатоль воображал себя шевалье, сражался с французами и побеждал на турнирах, сшибая с изгороди за лужайкой расставленные Паскалем жестянки. Глядя на него из окна гостиной, Леони вспоминала, как маленькой девочкой с такой же тревожной завистью смотрела на Анатоля, носившегося по парку Монсо и взбиравшегося на деревья.

Кроме того, Луи-Анатоль выказывал несомненную музыкальную одаренность — деньги, выброшенные на обучение Анатоля музыке много лет назад, теперь приносили дивиденды в его сыне. Леони наняла в Лиму учителя музыки. Раз в неделю профессор подкатывал к дому на тележке с собачьей упряжкой, сверкая белизной шарфа, вязаных носков и нечесаной бороды, и два часа муштровал Луи-Анатоля, заставляя играть арпеджио и гаммы. Уезжая, он всякий раз наставлял Леони, чтобы та сажала мальчика упражняться, ставя ему стаканы с водой на тыльную сторону ладоней, ради правильной постановки рук. Леони и Луи-Анатоль кивали и пару дней старались выполнить урок. А потом вода проливалась, промачивая брючки Луи-Анатоля или оставляя мокрые пятна на широких юбках Леони, оба хохотали и переходили к шумным дуэтам в четыре руки.

Оставаясь один, мальчик нередко подкрадывался на цыпочках к роялю и пробовал сыграть что-то свое. Леони, незаметно выходя на площадку лестницы, слушала нежные призрачные мелодии, лившиеся из-под его детских пальцев. С чего бы он ни начинал, довольно скоро мелодия переходила в ля минор. Тогда Леони вспоминала ноты, так давно похищенные ею из часовни и все еще лежавшие в глубине рояльной табуретки, и задумывалась, не показать ли их мальчику. Но ее останавливало опасение, что, пробудив эти звуки, они разбудят и дух места.

Все это время Изольда существовала в сумеречном мире, призраком блуждая по коридорам и комнатам Домейн-де-ла-Кад. Она мало говорила, всегда была ласкова с сыном и очень любима слугами. Только взгляд изумрудных глаз Леони зажигал искру в глубине ее души. Тогда на миг горе и память загорались в ее глазах, чтобы через минуту снова погаснуть под темной пеленой. Случались хорошие дни. Тогда Изольда выныривала из окружавшей ее тени, как солнце выходит из-за тучи. Но голоса вновь заводили свое, и она плакала, зажимая уши ладонями, и тогда Мариета ласково уводила ее в покойный полумрак ее комнаты до нового просветления. Но спокойные периоды становились короче, а тьма, окружавшая ее, сгущалась. Анатоль вечно присутствовал в ее мыслях. Луи-Анатоль принимал свою мать такой, как есть — он никогда не видел ее другой.

В общем и целом, это была не та жизнь, какой Леони пожелала бы для себя. Она мечтала о любви, о возможности повидать мир, о независимости. Но девушка любила племянника и жалела Изольду, и ей не приходило в голову нарушить данное Анатолю слово.

Медная осень уступала место холодной зиме, и снег засыпал могилу Маргариты Верньер в Париже. Весенняя зелень открывала дорогу раскаленному золотому небу и выгоревшим пастбищам, и заросли все гуще смыкались над скромной могилой Анатоля над озером в Домейн-де-ла-Кад.

Земля, ветер, вода и огонь, неизменная мозаика мира природы.

Мирной жизни не суждено было длиться долго. От Рождества до нового, 1897 года ряд примет, скорее даже знамений или предвестий, сулил неладное.