Он вырос таким, о каком она мечтала: прекрасный собой, ум с высшими стремлениями, сердце с чудными искрами любви. Жизнь пред ним расстилалась широким, цветущим, светлым нолем, вся прекрасная, с радостями и страданиями борьбы за идеалы.

У него была уже та, которая должна была вскоре стать подругою его жизни. Любовь окутывала их светлым облаком счастья. Мать не ревновала. Лишь бы он был счастлив. Как не любить его! И как она ждала, когда его дети, ее внуки, окружат ее, запрыгают около нее, как лучи весны, как блики солнца, ждала тех дней, когда она склонится с их матерью над их кроватками, чтобы пережить с нею вновь хотя отчасти то, что было пережито с ним!.. Как она ждала этих новых побегов жизни от него, — от него, полного мужественной красоты, силы духа и тела, — от него, созданья ее, гордости ее и счастья.

———

..............................

И вот он лежит, раздувшийся, с вывороченными наружу, прорванными кишками, с ногами, раздробленными колесами пушек, покрытый грязью, весь в запекшейся крови, среди несчастного сожженного края, в сожжении которого и он принимал участие, среди разлагающихся трупов людей, в убийстве которых и он участвовал, — он, мученик и мучитель, безмерный страдалец и палач, кровавая жертва и убийца.

———

В нем были все возможности для высшего проявления человека на земле, для воплощения высшего идеала. И вот его, точно вырвав из него душу, мозг, разум, любовь, все, чем он был, бросили его сюда зверем среди зверей, с орудием убийства в руках, убирать и быть убитым и потом брошенным и издыхающим как падаль.

———

Для блага отечества! Для блага человечества! Но разве для человечества может быть благо в том, чтобы уничтожать, самого себя? Разве благо человечества может быть в том, чтобы сыны его рвали, терзали, зверски истребляли друг друга и издыхали, как разорвавшие друг друга бешеные собаки?

А если для блага человечества действительна нужно хотя бы одну эту жизнь, — созданную, как все жизни, для самого высшего, для воплощения Бога на земле, — превратить в зверя, убийцу, а потом в куски разорванного мяса, если для блага человечества нужно его, — его, которого создавала вся тысячевековая история, вся культура, вся вековая любовь, труд, забота миллиардов его предков, — его, в ком выражено все человечество, — если для блага человечества нужно его превратить в оскверненную преступлениями братоубийства человеческую падаль, — тогда это не человечество, а скопище дьяволов, ненавидящих жизнь, человека, Бога.

Но это подлая ложь, что в этом может быть благо человечества, — это гнусный обман, это страшное кощунство над именем человечества!

Два существа, которые дышали только его любовью, две женщины, измученные бесконечными бессонными ночами, глядят воспаленными от слез глазами в эту, новую, бесконечную, бессонную ночь, в уходящий глубоко черный мрак. Но в сердце их не может совсем умереть надежда, пока его имя еще только в списке пропавших без вести. „Нет, нет! Он жив, жив“...

———

А там, за тысячи верст от них, от их ласк, от их бьющихся только для него сердец, он лежит, разлагающийся, раздувшийся, с вывороченными, прорванными кишками, с раздробленными ногами, покрытый грязью и запекшейся кровью, с застывшим в безумном ужасе страдания взором проклеванных птицами глаз, устремленных в немое ночное небо, могильной тьмою нависшее над несчастным сожженным краем, в сожжении которого и он принимал участие, — над грудой разлагающихся вместе с ним трупов людей, в убийстве которых и он участвовал, он — мученик и мучитель, безмерный страдалец и палач, кровавая жертва и убийца, сын Бога и растерзанная падаль.

<p>В СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ</p>

Он стоял неподалеку от меня перед посетившим его родственником, приземистым полковником с рукою на перевязи, — стоял, как скелет исхудалый от сжигавшего его постоянно внутреннего огня, с гордо поднятой головой, торжественный, несмотря на свою бритую голову, больничный халат и туфли.

Его большие, глубокие, горящие глаза, когда он говорил, торжественно чеканя каждое слово, смотрели куда-то вдаль, над посетителем, точно он видел там что-то, что привлекало все его внимание.

— Да, да, это война против войны, которую вы ведете, говорите вы!.. Это последняя война, война для уничтожения войны — навсегда!.. Ха-ха-ха!.. говорил, он, смеясь каким-то глухим, жутким смехом. — И вы надеетесь, вы верите, что это так? Что этим пламенем вы зальете навеки пожар так, что его больше не будет?.. Но ведь вы сумасшедшие, — поймите! Вы, верящие в такой бред, вы сумасшедшие! Вам надо всем сидеть здесь в горячечных рубашках вместо нас.

Ведь вы уже десять тысяч лет применяете этот способ борьбы с войною, — с тех пор еще, как вы голые скитались по земле, — с тех пор еще, как одни люди убивали других за пещеру, за добычу, за кусок земли, за кусок мяса, и до нашего времени, когда это делается для тех, кому добыча нужна в колоссальных размерах.