Читаем Свечка. Том 2 полностью

– Никто, – с готовностью ответил ты, чтобы поскорей освободиться от сковывающего волю оцепенения. – Общался с ней всего один раз, да и то недолго.

– А что за пипл ее хоронил? Еврей этот…

– Это академик Басс, – ответил ты со значением в голосе.

Федька шепеляво присвистнул и задумался.

– Академик Басс… Знакомое что-то… Это не по его учебнику мы научный атеизм сдавали?

Ты кивнул и, указывая взглядом на книгу, которую держал на коленях, объяснил:

– А это его словарь… Ну, не его, под его редакцией…

Федька взял тяжелый том и, удивившись весу, пошутил:

– В ближнем бою может пригодиться. «Большой атеистический…» Понятно. Ну, вот и атеисты снова появились. А то все верующие вокруг, прямо жуть. Раньше все атеистами были, а теперь их можно в зоопарке, как зверей, показывать, дразнить и палками тыкать. – Видимо, представив эту картину, Федька засмеялся своим недобрым жестким смехом.

Тем временем волгари расстарались: стол, за которым вы сидели, был сплошь завален ресторанной едой, среди которой торчали бутылки дорогого алкоголя.

Федька глянул на все это богатство пресыщенным равнодушным взглядом, словно живую, схватил за горлышко пузатую бутылку, поднял и прочитал, глядя на этикетку:

– «Чивас Рыгал». Виски. 15 лет выдержки. Бандиты вчера жмура, на разборке замоченного, хоронили, поминали тут… Бандиты – народ щедрый… Как, Рот, не рыгал еще с вискаря?

Усмехнувшись, ты пожал плечами, мол, не рыгал и не собираюсь. Ты не хотел пить, не мог и не должен был этого делать, тем более в такой обстановке и в такой компании.

С хрустом свернув пробку, как шею куренку, Федька щедро наливал виски в стаканы.

– Так и живем, Рот, – с важной задумчивостью говорил он, щурясь, выравнивая уровень напитка в стаканах. – Скотланд… Но я тебе скажу, лучше нашей самогоночки ничего нет. Дурят русского человека красивыми этикетками и непонятными словами… И травят заодно… А самогоночка наша – простая и понятная: сахар, вода и дрожжи.

И эти Федькины слова ты слышал в юности не раз, когда приходилось вместе выпивать.

– Давай! – Он с силой вложил стакан в твою ладонь и громко чокнулся.

За ним потянулись волгари.

Держа стакан в руке, ты наблюдал, как Федька выплескивает алкоголь в свою изуродованную разверстую пасть. И в этом твой бывший друг, похоже, не изменился… «Пью все, что горит», – любил хвастаться он, и в самом деле, разве что бензин не пил. Выпив, он размягчался, теплел взглядом, делаясь почти обаятельным, и начинал рассказывать истории из жизни соседней деревни, куда сбегал из своего детского дома, чтобы подкалымить на огородах у селян, а также на деревенском кладбище, где и научился рыть могилы.

«Бабок много было, мерли, как мухи», – смеясь, говорил он. Его истории напоминали чем-то шукшинские рассказы, только если у Шукшина героями были славные чудики, то у Федьки злобные сволочи. Но слушали его с интересом – рассказчик он был талантливый, и к тому ж, это было свидетельство народа о народной жизни.

Во всяком случае, многим так казалось.

Вообще, деревня, умирающая русская деревня среди людей читающих, думающих была тогда, если можно так выразиться, в моде, благодаря тому же Шукшину и другим прекрасным писателям-деревенщикам, но лично тебя она не вдохновляла на истории, как Федьку, и не умиляла, как его слушателей. Русская деревня напрягала тебя и печалила. Была в ней какая-то невыразимая тоска, неизбежная обреченность, одиночество подступившей вплотную смерти. Разумеется, ты читал писателей-деревенщиков, их все тогда читали и восхищались, и ты, как все, читал и восхищался, в глубине души предпочитая Валентину Распутину Юрия Трифонова, а еще лучше – Валентина Катаева.

– А ты чего ж не выпил? – нахмурился Федька и, как раньше, с той же интонацией, спросил: – Болеешь или гребуешь?

Ты тоже нахмурился.

– Да нет… Просто дел сегодня много…

– Ну, понятно, – протянул Федька, многозначительно поглядывая на волгарей. – У него одного дела, а мы тут хером груши околачиваем.

Волгари засмеялись, и в смехе этих молодых больших и сильных парней звучало недостойное их подобострастие.

– Это какие же у тебя дела, Рот? – вопрос был задан со значением и скрытым смыслом, какие, мол, у тебя в твоем положении могут быть дела?

«Знает или нет? – подумал ты смятенно. – Но, если знает, почему не скажет? Ждет, когда я первый скажу?»

Однако Федька словно забыл про свой вопрос. Он выхватил из кучи ресторанной жратвы жареного цыпленка и, с хрустом перемалывая его своим беззубым ртом, стал увлеченно рассказывать:

– А мы тут такое дело замутили! Новое кладбище собираемся открыть. Не для людей, а для домашних животных, для собак и кошек. Не кладбище будет – золотое дно! Прикинь, там пол квадратного метра земли всего нужно, а московские старухи за свою сдохшую Жучку никаких денег не пожалеют, последнее отдадут.

«Собаки и кошки, – растерянно и грустно вспомнил ты. – Собаки и кошки, как фактор любви», – и еще больше погрустнел.

Но в одном Федька был прав: о кладбище для животных, о его в Москве необходимости у тебя на работе не раз говорили, однако от Федькиной правоты это благое дело благим не показалось.