и мурашки побежали у меня по спине, как будто это не Евтушенко говорит Урбанскому, а я говорю своему отцу. Нет, все-таки Евгений Евтушенко – мой поэт! Что бы там о нем ни плели… Стоп? Приехали? Точно… Вот и прокатился на автозаке. Да, я так тебе и не сказал, что самое плохое в автозаке? Ни за что не догадаешься! Самое плохое в автозаке – это его железное сиденье. Оно просто ледяное. Никакой фарингосепт мне уже не поможет. Кажется, сегодня вечером я слягу… Пора отправляться домой… Да, все точно: Siеmens-Bosh, а раньше была простая комиссионка… А ты все-таки сволочь, Золоторотов! Сволочь и гад! И еще скотина и свинья! Горлышко у него болит! А ты забыл, что сегодня утром, нет, вчера, вчера ночью ты говорил тому славному пареньку, что поможешь ему? Обещал! Что-то ты имел в виду, когда обещал? Его там, может, сейчас избивают, а он молчит и думает о твоем обещании… Ждет, верит, надеется… А ты забыл! Ведь ты же мог еще Сокрушилину о нем рассказать, и Сокрушилин наверняка бы все понял. Когда «биг-маки» в машине ели или лучше, когда он спел. Да, именно тогда, когда он спел свой замечательный романс, когда открыл тебе свою душу. Не за себя ведь – не за себя просить легко. И даже не за друга, а за незнакомого практически человека, а это еще легче! А Сокрушилину стоит пальцем пошевелить, и паренька сразу выпустят! Но где он теперь, мой Сокрушилин, как до него добраться? Конечно, Неписигин – не Сокрушилин, совсем не Сокрушилин, но в моем положении выбирать не приходится. Плохо только, что не знаю, как Неписигина зовут – когда к человеку обращаешься по имени-отчеству, он делается отзывчивей. Что ж, придется без имени-отчества, просто на вы:

– Я обращаюсь к вам с просьбой. Почему именно к вам? А к кому я могу еще здесь обратиться? – (Нет, так нельзя, это может его обидеть.) – Вот почему… После того, как я все вам расскажу и покину этот кабинет навсегда, я не смогу ни к кому обратиться, потому что у меня нет связей и знакомств… в правоохранительных органах. (Это хорошо – «в правоохранительных органах».) Дело в том, что вчера, то есть уже практически позавчера, в милиции, в КПЗ со мной сидел паренек, или я сидел с ним, что, впрочем, одно и то же. Дело в том, что он подрался с милиционером. Согласен, это ужасный проступок и даже преступление, за которое автоматом неизбежная статья, и именно эта неизбежность наказания побуждает меня к вам обращаться. В милиции его не били, помешал профессиональный праздник – решили не портить. (Десятое ноября – День милиции, как вы, конечно, знаете.) Но пообещали избить сегодня, отбить… всё на свете… Пожалуйста, не улыбайтесь, это не смешно, это совершенно не смешно! Понимаете… Это замечательный парень! Я даже представить себе не могу, откуда сейчас такие берутся! Их не должно быть, а они – есть. Вот и он – есть тоже! Он – есть! Во-первых, он подрался с милиционером, потому что защищал честь сестры. Милиционер ее оскорбил, а паренек (он же ее брат!) вступился, завязалась перепалка, потом драка… Он говорит, что сломал милиционеру нос, но может, еще и не сломал? И, в конце концов, человеческая честь дороже носа милиционера! Он не знает, возможно, что такое честь, но именно ее он защищает! Его послали в Чечню… послали в Чечню, а мы хорошо знаем, что там, в этой Чечне, было… Вы думаете, он что-нибудь такое рассказывал? На что-нибудь жаловался? Ничуть! Наоборот! «Повезло!» А о том, что его могли там запросто убить, не задумывается. Потому что он относится к этому как к своему гражданскому долгу. А вернувшись домой, идет не в коммерческую палатку торговать, не в охранники, не в рэкетиры, куда они все сейчас стремятся, а, представляете, – на АЗЛК! Слесарем! Я говорю: «Но он же стоит, не работает». А он уверен, что заработает, когда-нибудь заработает. Знаете, что он мне сказал? «Должна же Россия с коленей подняться!» Вы представляете? «С коленей…» Ему двадцать один год всего… Мечтает о семье, о детях. Его ровесники мечтают о «бумере» и пистолете, о путанах, а он – о жене и детях. И чтобы четверо, не меньше. А знаете, почему? Потому что «у чеченцев семьи большие». А в милиции ему обещали отбить… всё на свете…

– Фамилия.

– Чья? Его или моя?

– Его, конечно.

– Его? Его фамилия?

Он спросит его фамилию, а я, а я… Ах, Валентина Ивановна!

Третий

«Я на солнышке сижу и на солнышко гляжу!» Правда, сейчас я на него не гляжу, но только что глядел, пока оно не зашло, то есть вышло – за чаем, оно (она) скоро вернется, и я опять буду глядеть и радоваться, и любоваться… А сидеть на солнышке я продолжаю – отогреваюсь после автозака – хорошо! Когда меня ввели в кабинет Писигина, Неписигина там не было, но была Валентина Ивановна. Одна. На том же самом месте стояла, где и вчера – с «Делом» в руках, только теперь без «Дела». Стояла, смотрела на меня и улыбалась. Я так и ахнул про себя: Валентина Ивановна! За ее спиной было окно, и солнечные лучи пробивались сквозь пышные рыжеватые волосы, устроив над головой самый настоящий нимб. Как прекрасна, как восхитительно прекрасна была в то мгновение Валентина Ивановна!