Руководящая идея русского православия (провозглашенная на Руси еще митрополитом Иларионом в XI в.) гласила, что для Бога «нет ни эллина, ни иудея», что все народы исконно равны. Более того, русская культура не ограничивала свободу воли: ни «божественным» руководством «непогрешимого» римского папы, ни возлюбленным протестантами Божественным предопределением. Даже те народы, которые образовали с восточными славянами Русское государство, имея собственные языки (финно-угорской группы) и культуры, не подвергались в Древней Руси насильственной христианизации; среди них не устанавливалась русская администрация и не вводилась «Русская правда»^{22}. И в XVII в., когда Российская держава протянулась до Тихого океана, царь мог призвать знать новых подданных креститься, обещая за это награды, но не заставить это сделать. Если все народы, писал в этой связи русский публицист, воюют, чтобы другие народы ограбить и поработить, то россияне — чтобы спасти и просветить^{23}.

В знаменитом указе 1702 г., говоря: «Совести человеческой приневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому на его ответственность печься о спасении души своей», — Петр I следовал древней русской традиции, одной из аксиом православия.

Следовало ли распространять это естественное для русских ощущение несомненности свободы совести (при явном и очевидном превосходстве идеалов православия) на иные земли, входившие в сферу ответственности России? В XVII в. у многих россиян были на сей счет сомнения, но бодрый Век Просвещения их отбросил. По убеждению просвещенных людей того времени, светлые идеалы следовало нести всюду!

На востоке препятствий к тому не было, но на западе одно слово о свободе совести и правах человека означало войну. В 1768 г., когда русский посол в Польше князь Николай Васильевич Репнин мягко попросил лояльного Екатерине Великой короля Станислава Августа предоставить православным и протестантам равные права с католиками, шляхта реализовала законное право на восстание в защиту собственных привилегий, для подавления самой мысли других людей о равенстве и свободе веры.

БОЕГОТОВНОСТЬ

Полк Суворова к лету 1769 г., когда он получил приказ выступить на помощь королю для восстановления порядка в Польше, был полностью, морально и материально, готов воевать. Каждый солдат «в тонкость» знал и умел все, «в чем ему для побеждения неприятеля необходимая нужда». Офицеры заботились, чтобы солдат был «бодр, смел, мужествен и на себя надежен», ибо уверенность в себе есть «основание храбрости». Каждая пуговица была крепко пришита, каждый заряд бережно уложен в патронный ящик, солдаты и офицеры точно знали, что и как делать в любой военной ситуации.

Как же так, скажет критично настроенный читатель: ведь полк, как и вся русская армия, уже девятый год не воевал, многие солдаты и офицеры в нем вообще «не нюхали пороха» в бою! Суворов же, судя по всему, обучал солдат одной шагистике с хитроумными перестроениями и быстрой, но неприцельной пальбе залпами…

Действительно, кроме «экзерциции» и караулов, «церковных парадов», обучения грамоте и строительства, полк ничем особенным не занимался. Зато эта учеба была интенсивной и непрерывной. Каждый понедельник, вторник и четверг, с утра и после обеда, в свободных от караулов подразделениях проводились «краткие свидетельства в экзерциции»: индивидуальные занятия с солдатами в строевой подготовке, уходе за оружием, включая умение его разбирать и собирать, в стрельбе. Инструкторами выступали старослужащие солдаты-эзерцмейстеры, капралы и офицеры до капитанов.