Читаем Суть острова полностью

То, что они нас не расстреляли прямо в моторе — почти ничего не значит: вряд ли отец способен будет удовлетворить их требования в той мере, которая побудит наших врагов-уголовничков отпустить отца и меня живыми и невредимыми. Если отец откажется — убьют. Убьют, не халвой же накормят, — вон сколько предварительных расходов понесли. Рассердятся — и того… А если отец сумеет им дать то, что они от него просят — зачем отпускать? Проще убить и концы в воду… Если он им поможет — есть, конечно, шанец на благоприятный исход, но слишком он мизерен, чтобы всерьез им тешиться. И даже если он есть… Короче: если я подниму индивидуальный бунт с мочиловом всех, кто попытается меня остановить, это будет реальный поступок, достойный мужчины. Если меня убьют — будет ужасно, это получится весьма горький итог событий, но, при наличии вышеупомянутого шанса, папашу даже и при таком повороте событий не тронут, он им будет нужен, а я отвечу только за себя, что гораздо проще, чем быть в ответе за многих. Надеюсь, ребята в «Сове» догадаются, что в свете происшедшего следует удвоить и утроить бдительность по охране моей семьи… Но если же я выживу и вырулю — честь мне и хвала. А денег-то отцовских наэкономлю сколько!.. Мама дорогая!.. Да из-за одного этого благородного помысла стоит попытаться…

— Здорово, детектив. — Я обернулся. Помещение в подвале здоровенное, две двери в него ведут, с противоположных сторон, обе закрыты. Помещение почти пустое, две табуретки в нем, одна передо мною, два человека в нем: один на табуретке сидит, в трех метрах от меня, другой — это я сам. — Присаживайся… Рик. Устанешь, стоямши.

Я сел. Может, коль скоро я решился действовать, имело смысл ринуться на незнакомца, не садясь и без лишних слов, заломать его, поживиться по карманам чем бог послал, из убойного, да и в двери… Но я сел. В таком ответственном деле как бой, всегда следует помнить старинную мудрую поговорку: большая драка ближе к телу. Радостно и почетно умирать героем, а лучше, все же, — победить и героем жить, поэтому спешить — не нужно, бросаться в атаку, очертя голову — не нужно. Все остальное — по обстановке и в меру сил. Храбрость — она для стычек предполагается изначально, без нее и из ватных ног не выскочишь, и труса в себе не задавишь.

Сел я. Только моя табуретка посреди пространства расположена, а другая, незнакомцем занятая, — ближе к стене, от моей в трех метрах, или чуть подальше.

Сидим. Он молчит, и я молчу. Незнакомцу лет… за сорок, это точно, может быть, сорок пять или около этого. Кондиции в плечах — примерно как у меня, рост — если судить по длине ног, по углу сгиба в коленях — и роста моего, короткие темные волосы без лысины, практически без седины, нечто вроде легкого просторного свитера, просторные же джинсы, ботинки с высокими голенищами… Человек как человек, морда, правда, мрачная и странноватая… словно маскообразная, на такую бы и Мак Синоби обзавидовался. Охраняет. Ну-ну.

Я тем временем осмотрелся, прикинул, что, куда и как, чем, в пределах возможного, разумеется, еще в спецвойсках нам прививали минималистские вкусы, дабы мы умели довольствоваться малым при выводе противника из строя, мастерили бы оружие хоть из манной каши, если ничего другого нет под рукой. Табуретки весьма удобно метать в чужие головы, с близкого если расстояния… Но, учитывая возраст и внешние данные незнакомца, не должно бы у меня с ним быть проблем, и без табуретки обойтись нетрудно. Единственное — следует приготовиться, чтобы свести шум к минимуму, рассчитать оптимальный путь к его уязвимым точкам, ответственным за выключение сознания… А он как назло — ну… неудобно как-то сидит, для меня неудобно, то есть. Все мои рефлексы пищат, недовольные, требуют: перегруппируйся… Я послушно начинаю ерзать, разворачиваться, чтобы их ублаготворить, рефлексы мои, чтобы нам с ними удобнее было нападать на незнакомца, а тот тоже пошевелился — и опять мне… не с руки как-то… Впрочем, в полевых условиях редко предоставляется случай достичь совершенства. Может, пора уже?.. Вдруг — клекот, у незнакомца трубка проснулась, тот вскочил, — опять не с руки мне — пока я соображал, тот буркнул чего-то и в дверь пнул. Дверь распахивается, входят два мордоворота, каждый из них — на голову того мужика выше, он им кивнул, на меня указав, а сам в дверь. Клац. О-о, братцы, это был волшебный металлический звук, я бы сказал — подарочный: дверь придерживается только полукруглым язычком, она не заперта! Чудесно. Если мужик, судя по габаритам и реакциям, обладал в молодости подвижностью, крепкими мышцами, то эти двое — горы дикого неповоротливого мяса, весь их козырь — в массе, то есть — в силе удара, если они бьют и попадают в цель, и в устойчивости, если бьют их. Но против удачного удара в подбородок и Годзилле не устоять, помчались!