Читаем Сумерки в полдень полностью

— Довольны! — проговорил Чэдуик, иронически скривив толстые губы. — Вы посмотрите, как они довольны! Люди, которых они совсем недавно презирали, как наемников, ныне соблаговолили принять их в свои ряды, и они примчались сюда, с гордостью подставили свои груди, чтобы им нацепили этот значок. А теперь вместе с лавочниками и мясниками будут вопить: «Хайль Гитлер!»

— Если Париж стоит мессы, как сказал один честолюбец, то и нынешний Рур стоит этого, — заметил Тихон.

— При чем тут Париж с мессой?

— Рур никогда не процветал так, как ныне, и они хорошо знают, кому обязаны своим благополучием, — пояснил Тихон Зубов. — Их нынешние доходы таковы, что им самим впору Гитлеру золотой памятник ставить, а не значки от него получать.

— Что ж, посоветуйте им, — подсказал Чэдуик.

— А ну их к дьяволу!

Бравые чиновники с нацистскими повязками на рукавах снова посадили корреспондентов в автобус и повезли «лицезреть» встречу фюрера с «товарищами по партии» — участниками партайтага, партийного съезда. Минут через десять автобус пристроился к колонне машин, в которых ехали, как выразился Чэдуик, «главные шишки» Третьей империи. В первой, самой большой и открытой машине стоял сутулый человек в коричневой рубахе, заправленной в черные галифе; на его бледном, обрюзгшем лице выделялись, теперь уже известные всему миру, нависшая над глазом прядь черных волос и маленькие, смахивающие на зубную щетку усики. Держась левой рукой за металлическую штангу над головой шофера, правую руку вытянув перед собой, Гитлер, как артист по вызову публики, поворачивался то вправо, то влево. Запрудившая тротуары толпа, вскинув руки в таком же нацистском салюте, истошно вопила: «Хайль Гитлер!», «Хайль!»

Встреча с участниками партайтага состоялась на окраине Нюрнберга. Нацисты в коричневых рубахах, с черными галстуками и красными нарукавными повязками со свастикой были выстроены в колонны вдоль широкой дороги, по которой двигались машины. Повинуясь невидимой силе, эти колонны вдруг пришли в движение, и десятки тысяч людей стали действовать послушно и четко, как один человек. Они одновременно резко поднимали вытянутую левую ногу до уровня пояса и, блеснув начищенным сапогом, опускали, бухая, затем так же резко вскидывали, блеснув сапогом, правую ногу и так же опускали, громко бухая. Потом снова: левая — правая, левая — правая. Взмах — удар, взмах — удар. И так ряд за рядом, квадрат за квадратом, колонна за колонной. Эти люди одновременно вскидывали в нацистском приветствии правые руки, и тысячи ртов одной могучей глоткой рявкали: «Хайль!» Два шага — и вопль «Хайль!», два удара кованых каблуков об утрамбованную землю — и «Хайль!».

На большом лугу за городом фюрера приветствовали сто тысяч подростков. И они тоже в один голос гаркнули «Хайль!», одновременно вскинули лопаты, беря их, как винтовки, на плечо, повернулись и зашагали, как одно стотысячеголовое чудовище. И сто тысяч лиц представлялись одним лицом, безжизненно-окаменелым, со стиснутыми губами и надменно выпяченным подбородком, лицом, напоминавшим лицо того, кому они хотели подражать и кто сейчас смотрел на них, стоя в своей машине на дороге.

— Это ужасно, — проговорил Фокс, сидевший в автобусе впереди Антона. Он окинул обеспокоенным взглядом стотысячную колонну, шагавшую с жесткой решимостью, и повторил: — Это просто ужасно!

— Что ужасно? — спросил Чэдуик, отрываясь от окна.

— Да все это. Люди отказались от всего человеческого, чтобы стать послушным инструментом одного человека.

— Им вбили в головы, что они сверхчеловеки — лучшие из лучших на земле, — проговорил Тихон.

Солнце, отражаясь в начищенных лопатах, вскинутых на плечи суровых юнцов, дробилось на тысячи солнц и слепило зрителей, ошеломленно смотревших на колонну.

Корреспондентов высадили перед длинной высокой стеной, увенчанной белыми колоннами. Затем бравые чиновники провели их через боковые двери в стене и предложили им разместиться на нижних ступенях широкой и высокой мраморной лестницы. Рядом с корреспондентами стояли дипломаты, которые были привезены сюда раньше. Перед лестницей расстилалось огромное ровное поле, обнесенное с трех сторон высоким земляным, уже заросшим травой валом. Из-за него выглядывали верхушки деревьев, а за дальним гребнем, в котором, подобно пролому, зияли большие ворота, поднимались три колоссальных — в десятиэтажный дом — щита с изображением свастики: три гигантских черных паука, как будто подвешенных к самому небу.