Итак, началась поступательная, эволюционная и ненасильственная Реформация Советского Союза, определяющую роль в которой играла Россия. В процессе поиска исторической альтернативы было предложено несколько обобщающих определений, которые отражали бы интересы разных социальных групп. Среди них: совершенствование социализма, его обновление, эволюция в революции, перестройка. В конечном итоге в мировом политическом лексиконе утвердилось определение «Перестройка», которое, как казалось, наиболее точно отражает суть Реформации. А на самом деле по содержанию своему это была революция эволюционного характера.

Глава тринадцатая

Чужие дураки — смех, свои дураки — стыд

События резво, может быть слишком резво, помчались вперед. Раскол партии и активного общественного мнения на реформаторское и реакционное крылья становился все зримее, заметнее, что повергло многих людей в растерянность, поскольку крутого поворота в массовом сознании еще не произошло. Общество еще только начинало признавать естественность и желательность многообразия в политике, экономике, культуре, животворящую силу многообразия. Эволюция перестроечных представлений уже начинала обретать определенную автономность от ее инициаторов, формировала собственную логику развития, логику революции особого типа.

Автор

Фундаменталистское большинство в руководстве партии, признавая в целом необходимость частичных перемен, видело их главную цель в дальнейшем укреплении моновласти, монособственности и моноидеологии. Ортодоксы вели речь, в сущности, об освобождении системы от очевидных и раздражающих деформаций. Эту линию начал еще Хрущев со своими послесталинскими компаньонами.

Существовало своего рода и центристское направление в его сугубо советском варианте. Ее адептам нравились идеи нэпа, некоторые соображения Бухарина по экономическим проблемам. Они выступали за частичное ослабление централизованного планирования, за развитие малого предпринимательства при государственном регулировании. Такую точку зрения поддерживали и многие видные экономисты.

Но постепенно формировалось и третье направление общественной мысли — некая смесь либеральных и социал-демократических взглядов, стоявших на позициях коренных реформ. Подобные настроения уже в зародыше подвергались преследованию. Да и само это направление, в силу специфики российской общественной психологии, было заражено революционаризмом, стремлением родить желаемое дитя как можно скорее, что и проявилось в решениях реформаторов в ельцинский период.

Жизнь, однако, бежала по своим правилам. Страх перед властью партии таял. Ее всемогущество становилось все более призрачным. Общество буквально заболело ожиданием перемен. В известном смысле переломным в ходе мартов- ско-апрельской революции явился январский пленум ЦК 1987 года, когда встал вопрос о демократизации самой партии, об альтернативных выборах. Номенклатура почувствовала реальную угрозу своей власти, поняла, что на свободных выборах она потерпит поражение, как это произошло на выборах в Учредительное собрание в ноябре 1917 года. Отношения внутри номенклатуры явно обострились.

С особой выпуклостью это проявлялось на пленумах ЦК. Критика становилась все более личностной. Появились «мальчики для битья» — Яковлев, позднее — Шеварднадзе. Постепенно подбирались и к Горбачеву. Кризис нарастал. Наиболее громкий выстрел прозвучал на октябрьском пленуме 1987 года, на котором выступил Борис Ельцин.

Начать с того, что выступление Ельцина оказалось неожиданным для многих, в том числе и для меня. Я участвовал в подготовке доклада Горбачева о 70-й годовщине Октября. В тексте содержались резкие оценки сталинизма, что было крайне необходимо в тех конкретных условиях, поскольку при Брежневе и Андропове о сталинских преступлениях как бы забыли. В докладе более четко, чем раньше, говорилось о необходимости новых шагов в демократическом развитии. Мне представлялось очень важным, чтобы новые определения, касающиеся сталинизма и демократии, вышли через пленум на суд общественного мнения.