Читаем Судьба вампира полностью

В этот момент раздался выстрел. Пуля попала в грудь нападавшему. Вампир вздрогнул, но не упал. Он запрокинул голову, из горла вырвался хрип. Зрачки его закатились, обнажив дрожащие белки, которые тут же налились кровью. Пронизывающее дух пение по-прежнему звенело в ушах, не давая опомниться.

Одним прыжком он преодолел расстояние, отделяющее его от сторожа. Толкнул его и застыл на месте в секундном колебании. Голод звал его к плоти, но разум кричал – «бежать»!

И что ему было делать: слушать голос разума или внимать зову плоти?

Соблазн впиться клыками в горло человека был велик. Впиться и разорвать ненавистную плоть в клочья, захлебываясь теплой кровью!

Насытиться, насытиться… вот истинное благо для него. И ничто теперь не способно его остановить.

Он стал богом! Из малоприметного андердога он превратился в Фаворита, способного вершить людские судьбы. И первой его жертвой должен стать сторож Черной Долины.

С расцарапанной щеки человека закапала кровь. Виктор заметил несколько капель на своей одежде и ботинках. Одна из них попала ему на руку. Он завороженно уставился на нее, на миг вообще выпав из реальности. Язык его непроизвольно высунулся наружу, готовый вот-вот слизнуть вожделенную жидкость.

Но…

Крик сторожа вывел его из одномоментного оцепенения.

Вдруг он схватил деревянную трость Холумбека и бросился бежать.

Довольно быстро он покинул Черную Долину, но далеко от кладбища не убежал.

Скорость и сила были потеряны им прямо на бегу спустя несколько минут после стремительного рывка. Оказывается, прилив божественных способностей был лишь скоротечной вспышкой, едва сверкнувшей в его теле, а потом без сожаления оставившей его.

Виктор поскользнулся и упал в грязную лужу у старого дуба. Подняться у него получилось не сразу, так как ноги его не слушались, а руки постоянно скользили по земле.

Среди переплетающихся ветвей он заметил призрачный силуэт, фигуру человека, притаившегося под сенью дерева. Отчаянному бегству писатель предпочел рискованную встречу. Хотя понимал, что былая ловкость и сила к нему уже не вернутся.

Но тревога его оказалась напрасной, потому что вскоре таинственная фигура исчезла.

Опираясь на ореховую трость Холумбека, писатель медленно побрел в мотель.

Наступило долгожданное утро.

В номере отеля горел тусклый свет одинокого торшера. Тень от него падала на лицо человека, в изнеможении лежащего поперек кровати. Перманентная боль в горле уже не вызывала у него озабоченности, она стала неотъемлемой частью сознания, породниться с которой было проще, чем избавиться от нее.

Первой мыслью Виктора Мурсии после того как он открыл глаза, была мысль о враче. Он потянулся к телефону, но тут же замер, понимая, что совершает роковую ошибку.

Врач непременно догадается о чужаке, которого вовсю разыскивает полиция, сообщит копам, и его отправят в тюрьму. Нет, он не боялся снова оказаться в затхлом подвале в Саванне (хотя такая перспектива, безусловно, его не радовала). Он боялся того, что, будучи лишенным свободы, так никогда и не узнает, кто такая Анна Фабиански, и зачем она убила тех парней.

Поэтому он предпочел терпеть боль и действовать по наитию.

Единственное, что он помнил из событий минувшей ночи – это вырытую могилу, черной дырой зияющую в земле, и пустой гроб. И еще многоголосый крик, с нарочитой злостью звучащий в его голове. А вот мучительное возвращение в мотель его мозг предпочел стереть из памяти. Физическое и нервное истощение были слишком велики, чтобы помнить, как он бежал, промокший до нитки, мимо крестов и оград, натыкаясь на заросшие крапивой могилы. Как потерял способность передвигаться быстро и бесшумно, как упал в лесу у кладбища, а потом, грязный и оборванный, шел пешком до отеля. Как, боясь быть обнаруженным, забирался по стене на третий этаж в свой номер и как потом судорожно сбрасывал с себя мокрую и грязную одежду.

Было ли это сном? Или он в действительности видел пустой гроб?

В голове вновь проснулась мысль, которую он боялся больше всего на свете. Может, все это было одним нелепым, дьявольским кошмаром, длящимся с момента его появления в Менкаре?

Но для этого ему слишком хорошо была знакома боль. Та настоящая, редкая по своей интенсивности, доводящая до безумия. Для этого страдания его измученного тела были слишком ощутимы, слишком сильны. И для этого он слишком глубоко погрузился во все особенности внутреннего ужаса и нетерпения, и раздражительности, которые ему в неутешительных подробностях раскрыл его величество Голод.

Он вспомнил об Эдди. Куда же он делся? Сволочь, неужели он действительно его бросил, прикарманив полмиллиона? Так не хотелось верить в это. Но, судя по всему, так оно и было. Игла отчаянной досады уколола его сердце, ибо это был столь редкий случай, когда Виктор ошибся в человеке, которому позволил приблизиться к себе так близко. Что ж, Великий Сошо, верящий в лучшее, тоже допускал промахи.